Пол Кемп 

ВОЗВРАЩЕНИЕ 

Многочисленные коллеги и друзья заслужили мою признательность, но один из них 
  в первую очередь — Фил Этанс. Спасибо, дружище.

Восемь лап, восемь. Они шуршали по камням и топотали-топотали, 
постукивали-постукивали.
Они завершили свою битву и свой пир завершили тоже, пожрав своих собратьев, 
становясь сильнее с каждым поглощенным лакомым куском. Раздувшиеся и 
обессилевшие, они стояли вокруг восьмиугольного камня, уставившись мириадами 
глаз в мириады глаз, топоча и шаркая восьмью своими лапами.
Они не могли больше есть; они не могли больше драться. Изнеможение удерживало их 
на месте, как и задумывала Ллос с самого начала. Из тысяч остались восемь — 
восемь самых сильных, восемь самых хитрых, восемь самых проворных, восемь самых 
жестоких. Один должен будет слиться с Йор'таэ. Один обретет мантию божества, 
богини Хаоса.
Лишь один, которому все остальные станут служить… если этот Единственный даст им 
такую возможность и такой шанс. Если нет, значит, они, подобно тысячам их 
мертвых сородичей, будут съедены.
Пауки знали, что больше не могут повлиять на этот выбор. Соперничество было в 
прошлом, битва окончилась, и теперь лишь Та, Которая Была Хаосом, могла принять 
окончательное решение. Пауки не обманывали себя ложной самонадеянностью. Они не 
тешили себя мыслями, будто бы способны изменить то, что должно было свершиться. 
Братоубийственная война окончилась.
Восемью восемь лап нервно топотали по камням.
Там, за пределами кокона, этого святая святых, дроу были не столь смиренными. 
Они тешились своей гордыней, они ставили себя выше Ллос, считая, что достойны 
этой вершины или даже превзошли ее. Они смели полагать, будто постигли Ллос, 
постигли стоящий перед ними выбор, и они осмеливались плести заговоры и 
интриговать, чтобы лишить своих соперников их законного места.
Они были глупцами, и пауки знали это. Все их шаги были тщетными, судьба их была 
давно предрешена.
Эта интрига была начертана богиней Хаоса и была самой замысловатой и 
притягательной из всех. Потому что ни один из путей Ллос никогда не бывал прямым 
и ни один не вел к заранее ожидаемой цели.
В этом и была красота.
Пауки понимали это.
Время близилось.
Пауки знали это.
Восемью восемь лап шуршали по камням и топотали-топотали, 
постукивали-постукивали, их терпение сплеталось воедино, натягивалось и рвалось.
Восемь лап, восемь.
ГЛАВА 1 

Интракис восседал в своем любимом кресле — на троне с высокой спинкой из костей, 
скрепленных между собой раствором из крови и перемолотой кожи. На поверхности 
огромной базальтовой столешницы лежали раскрытыми фолианты и свитки, орудия его 
ремесла. По сторонам неясно виднелись уходящие ввысь стены трехэтажной 
библиотеки Пристанища Мертвецов, его крепости.
Из стен на него смотрели глаза. Стены, перекрытия и своды Пристанища Мертвецов 
были сложены из тысяч и тысяч наполовину живых, магически сохраненных трупов, 
которыми можно было бы заполнить уйму городских кладбищ. Мертвые тела служили 
теми кирпичиками, из которых был сложен замок Интракиса. Он считал себя 
ремесленником, каменщиком, строящим из плоти, гнущим и ломающим стенающие тела, 
придавая им нужную ему замысловатую форму. В выборе материала он был неразборчив 
и укладывал в стены своего замка тела самые разные. Смертные, демоны, дьяволы и 
даже другие юголоты обрели свой дом в стенах Пристанища Мертвецов. Интракис был 
не более и не менее чем честный убийца. Любое существо, стоящее у него на пути 
наверх в иерархии ультролотов, населяющих Кровавую Расселину, оказывалось в 
одной из стен Пристанища, разлагающееся, полумертвое, но все же сохраняющее 
чувствительность настолько, чтобы ощущать боль, все же живое настолько, чтобы 
страдать и стенать.
Интракис улыбнулся. Пребывание среди мертвецов и книг всегда приводило в порядок 
его мысли. Библиотека была его убежищем. Едкое зловоние гниющей плоти и 
пикантный аромат выделанного пергамента прочищали и извилистые ходы его 
обонятельных каналов, и извилины его мозга.
И это было хорошо, ибо он жаждал ясности. Его изыскания приносили мало плодов, 
одни лишь дразнящие намеки на знание.
Ультролот узнал, лишь что нижние Уровни взволновались и что в центре всего этого 
была Ллос. Но он еще не определил, как лучше извлечь выгоду из этого хаоса.
Интракис поглаживал крапчатой длиннопалой рукой лысую голову и размышлял, как 
мог бы обернуть происходящее в свою пользу. Он долго ждал возможности выступить 
против Кекксона, ойнолота и главнокомандующего Кровавой Расселиной. Может быть, 
теперь, в пору порожденного Ллос хаоса, время пришло?
Он вглядывался в налитые кровью, исполненные боли глаза на стенах, но трупы не 
могли подсказать ему ответ, они лишь гримасничали безгубыми ртами, тихо стенали 
и корчились в агонии. Их страдания поднимали Интракису настроение.
За стенами Пристанища Мертвецов, слышимые даже сквозь толщу спрессованной плоти 
и окна из стекла и стали, завывали свирепые ветра Кровавой Расселины, выводя 
свою мучительную песнь, высокую, пронзительную, похожую на вопли той дюжины или 
около того смертных, с которых Интракис самолично заживо содрал кожу. Звук 
затих. Интракис поднял голову и ждал. Он знал, что сразу после него Уровень 
начнет содрогаться, эти толчки следовали за скорбной песней ветра с такой же 
неизбежностью, как при грозе гром следует за молнией.
Вот оно.
Возник неспешный рокот, сначала это была лишь легкая дрожь, но звук нарастал, 
переходя в крещендо, сотрясавшее крепость судорогами, от которых, словно 
вулканический пепел, с высокого свода библиотеки сыпались хлопья истлевшей кожи 
и высохших волос. Интракис полагал, что это сотрясается сама Кровавая Расселина, 
может быть даже все нижние Уровни. Он знал, что Ллос вырвала Дно Дьявольской 
Паутины из Абисса и необузданная, бессмысленная сила — материализованный хаос — 
разливалась по нижним Уровням и заставляла космос содрогаться.
Вселенная, Интракис знал это, рожала, и от этих космических родов Уровни ходили 
ходуном, перемещались, изменяя реальность. Кровавая Расселина, родной Уровень 
Интракиса, кряхтела под общим напором различных энергий. С того самого момента, 
как Ллос начала свою… деятельность, этот бесплодный скалистый Уровень страдал от 
бесчисленных извержений вулканов, туч вулканического пепла и рокочущих, подобно 
грому, горных обвалов, под которыми на первом Материальном Уровне могли бы быть 
погребены целые континенты. Среди гор и камней вдруг неожиданно возникали 
трещины, проглатывая целые лиги земли. Пенистый поток — Кровавая река, великая 
артерия, питающая тело Уровня, — волновался в своем просторном русле.
Учитывая все эти потрясения, Интракис в разы усилил магическую защиту, 
оберегавшую Пристанище Мертвецов от подобных угроз, и все же опасность 
заставляла его задуматься. Его крепость занимала карниз, высеченный на отвесном 
склоне крупнейшего вулкана Кровавой Расселины, Калааса, в остальном абсолютно 
ровном. Никуда не годится, если внезапный обвал или извержение вулкана швырнут 
дело всей жизни Интракиса вниз с этой кручи.
Ветер снаружи взревел снова — низкий вой, поднимающийся до невыносимо высоких 
нот, прежде чем начать умирать. За плачем ветра Интракис все же сумел уловить 
слово, произнесенное заговорщическим шепотом. Он не столько услышал, сколько 
почувствовал его, и это было то самое слово, которое он периодически слышал все 
эти дни.
Йор'таэ.
Всякий раз, как порыв ветра, шипя, произносил этот свой секрет, трупы в стенах 
принимались стонать истлевшими губами и торчащие из стен разлагающиеся руки 
начинали дергаться, пытаясь зажать костяными ладонями сгнившие уши. Всякий раз, 
как звучало это ужасное слово, все Пристанище Мертвецов начинало шевелиться, 
будто полный пчел Абисса улей.
Разумеется, Интракис прекрасно понимал значение слова. Он был ультролот, один из 
самых могущественных в Кровавой Расселине, и хорошо знал более ста двадцати 
языков, включая высокий дроуский Фаэруна. Йор'таэ означало Избранная Ллос, и 
Паучья Королева призывала Избранную к себе. Интракис никак не мог узнать зачем, 
и это приводило его в ярость.
Он выяснил, что Ллос претерпевает некие метаморфозы. Возможно, она 
трансформируется, а может быть, этот процесс уничтожит ее. Призывы к Йор'таэ 
предвещали некие значимые события, и слово это было на слуху, на языке и в 
мыслях всех могущественных обитателей нижних Уровней: повелителей демонов 
Абисса, дьяволов Девяти Кругов, ультролотов Кровавой Расселины. Все старались 
занять такую позицию, которая позволила бы извлечь выгоду из происходящего, чем 
бы оно ни кончилось.
Сам того не желая, Интракис восхищался безрассудной смелостью Паучихи. Хоть он и 
не до конца понимал ее игру, зато знал, что Ллос рискнула многим ради успеха 
своей Избранной.
Подобная азартная игра не слишком удивляла его. По своей сути Ллос была тем же 
самым, что и любой демон, — порождением хаоса. Бессмысленный риск и 
бессмысленные убийства составляли ее сущность.
Вот почему демоны такие идиоты, решил Интракис. Даже богиня демонов. Мудрые идут 
лишь на хорошо просчитанный риск ради хорошо просчитанной награды. Это было 
кредо Интракиса, и оно служило ему верой и правдой.
Он побарабанил пальцами в кольцах по гладкому базальтовому столу, и от колец 
брызнули искры магической энергии. Ножки стола — человечьи ноги, приращенные к 
базальтовой столешнице, — немного передвинулись, подстраиваясь под него. Кости 
кресла сместились, чтобы ему было удобнее сидеть.
Интракис оглядел собранное в библиотеке сокровище, ожидая, не снизойдет ли на 
него знание. Иссохшие руки торчали из телесных стен, образуя полки, на которых 
ровными рядами располагалось несметное количество магических свитков, томов и 
рукописей — вместилища тайных знаний и заклинаний, на изучение которых не 
хватило бы и целой жизни. Фасеточные глаза Интракиса изучали их сразу в 
нескольких спектрах. От книг исходило свечение разного цвета и интенсивности, 
говорящее об их относительной магической силе и типе заключенной в них магии. 
Подобно мертвецам в стенах, книги не подсказали ультролоту готового ответа.
По Уровню прокатилась очередная волна дрожи, очередной вопль протрубил обещание 
или угрозу Йор'таэ Ллос, очередной взволнованный шорох пробежал среди трупов в 
Пристанище Мертвецов.
Отвлекшись от мыслей, Интракис отодвинул кресло, поднялся из-за стола и подошел 
к самому большому из библиотечных окон, восьмиугольному, из цельного куска 
закаленного стекла шириной больше роста Интракиса, магически сращенного с 
костями и плотью вокруг. Стекло проросло сетью тонких, как ниточки, голубых и 
черных кровеносных сосудов — побочный результат этого сращения.
«Сосуды похожи на паутину», — подумал Интракис и едва не улыбнулся.
В великолепное окно раскрывался прекрасный вид на обожженное жаром красное небо, 
панораму склона Калааса и неровной долины на дне Кровавой Расселины далеко 
внизу. Интракис подошел к окну и выглянул наружу.
Хотя он и создал на склоне Калааса плато в пол-лиги шириной, но Пристанище 
Мертвецов воздвиг на самом его краю. Он выбрал это место над кручей, чтобы 
всегда иметь возможность посмотреть в окно и вспомнить о том, как долго ему 
придется падать, окажись он глупым, ленивым или слабым.
Снаружи непрекращающиеся ветра кружили сыплющийся с неба черный пепел в слепящих 
водоворотах. Артерии лавы, питаемые из вечно извергающихся вулканов Уровня, 
расчерчивали долину далеко внизу. Фумаролы испещряли черную поверхность, будто 
чумные нарывы, выпуская в красное небо дым и желтый газ. Змеящаяся красная вена 
Кровавой реки билась среди ущелий и каньонов.
Тут и там копошащиеся личинки — такую форму принимали в Кровавой Расселине души 
смертных — извивались среди изломанного пейзажа или ползли вверх по склону 
Калааса. Личинки были похожи на белесых жирных червей длиной с руку Интракиса. 
Осклизлые червеобразные туловища оканчивались круглыми головами — единственным, 
что оставалось от смертного обличья у душ мертвецов. Их лица искажала мука, и 
Интракис находил это приятным.
Невзирая на пыльную бурю и содрогающуюся почву, команды огромных, похожих на 
насекомых меззолотов и несколько могучих, покрытых чешуей крылатых никалотов — 
все они служили тому или иному ультролоту — рыскали с длинными магическими 
пиками по горным склонам. Этими пиками они пронзали одну личинку за другой, 
собирая души подобно тому, как на первом Уровне рыбак бьет рыбу острогой. 
Нанизанные на пики личинки слабо извивались, исполненные боли и отчаяния.
Судя по головам ближайших к нему личинок, большинство душ, кажется, были 
человеческими, хотя в Кровавую Расселину попадали представители любых рас, все 
они были прокляты и обречены служить топливом в топках этого Уровня. Некоторые 
души будут трансформированы в низших юголотов, чтобы пополнить войско Интракиса 
или других ультролотов. Прочих пустят на продажу, в пищу или на магические 
компоненты для экспериментов.
Покончив с созерцанием сбора душ, Интракис перевел взгляд левее и ниже. Там он 
мог различить едва видные сквозь марево пепла и жара вымпелы из кожи, реющие на 
вершине Обсидиановой Башни, крепости Бубониса, выстроенной на плато, ничем не 
отличающемся от того, на котором примостилось Пристанище Мертвецов. Бубонис, 
ультролот, стоящий сразу вслед за Интракисом в иерархии Кровавой Расселины, 
жаждал занять его место столь же сильно, как сам он желал занять место Кекксона. 
Бубонис, должно быть, тоже плетет интриги и составляет планы, как использовать 
хаос, чтобы продолжить восхождение по склону Калааса.
Весь цвет ультролотов Кровавой Расселины гнездился на Калаасе. Относительная 
высота, на которой крепость ультролота располагалась на склоне, 
свидетельствовала о статусе ее владельца в иерархии Уровня. Замок ойнолота 
Кекксона, Стальная Крепость, расположился выше всех, примостившись среди 
черно-красных туч на самом краю кальдеры Калааса. Пристанище Мертвецов 
находилось всего лиг на двадцать ниже Стальной Крепости и лишь на две-три лиги 
выше Обсидиановой Башни Бубониса.
Интракис знал, что придет день, когда ему придется ответить на вызов Бубониса, в 
то время как сам он должен будет бросить вызов Кекксону. В сотый раз за 
последние двенадцать часов он гадал, не настал ли уже этот миг. Его тешила мысль 
сбросить труп Кекксона в Бездонную Пропасть. Бездонная Пропасть тянулась до 
самого центра мироздания, и ее скалистые края были столь отвесными, столь 
гладкими, без сколько-нибудь заметных выступов или карнизов, что упавшее в нее 
падало вечно.
Внезапно библиотеку окутал мрак, тьма столь густая, что даже глаза Интракиса не 
могли ничего разглядеть, хотя он способен был видеть практически во всех 
возможных спектрах. Звуки сделались глуше; казалось, ветер рыдал теперь 
откуда-то издалека. Интракис мог слышать, как шевелятся в темноте стены. Сердце 
его забилось чаще.
Он понимал, что подвергся нападению. Но кто мог осмелиться? Бубонис?
Множество оборонительных заклинаний всплыло в мозгу Интракиса, и он торопливо 
зашептал слова, одновременно чертя в воздухе пальцами замысловатые фигуры. 
Несколько мгновений спустя он был защищен заклинаниями от любых ментальных, 
магических и физических нападений. Он незаметно вытянул из-под плаща 
металлический жезл, который по приказу изрыгал струю кислоты. Потом он 
левитировал к высокому потолку и прислушался.
Стены Пристанища Мертвецов влажно шелестели. Иссохшие руки тянулись с потолка, 
чтобы коснуться его одежды, словно ища поддержки. Их прикосновение на миг 
заставило Интракиса вздрогнуть. Он не слышал ничего, кроме собственного тихого 
дыхания.
Потом до него дошло, что кто-то или что-то сумел проникнуть сквозь возведенную 
вокруг Пристанища Мертвецов сложную защиту, не подняв при этом ни малейшей 
тревоги. Он не знал никого, не исключая и самого Кекксона, кто был бы способен 
на такое.
Его охватила тревога. Он покрепче сжал жезл.
Во тьме вдруг появился некий сгусток, физически ощутимое присутствие силы. В 
ушах Интракиса зашумело; в голове его пульсировала кровь; даже трупы в стенах 
крепости завопили надтреснутыми голосами.
Тьма, казалось, становилась все более осязаемой, она ласкала его, прикосновения 
ее были легче касаний трупов, они были более манящими, но и более пугающими 
тоже.
В его библиотеке что-то было.
Против воли все три сердца Интракиса заколотились в груди.
С внезапной уверенностью он осознал, что эту темноту разделяет с ним некая 
божественная сила. Ничто иное не смогло бы с такой легкостью вторгнуться в его 
крепость. Ничто иное не смогло бы вселить в него такой ужас.
Интракис знал, что его превзошли. Сражаться бессмысленно. Бог или, может быть, 
богиня снизошли к нему.
Он опустился на пол. Хотя подобное унижение было не по нему, он сумел натянуто 
поклониться тьме.
— Твоя почтительность неискренна, — раздался негромкий, вкрадчивый мужской 
голос, говорящий на высоком дроуском.
При звуках этого голоса трупы вновь возбужденно зашелестели, очередной стон 
вырвался из их истлевших губ.
— Однако их почтение неподдельно, — продолжил посетитель.
Интракис не узнал его по голосу, но, судя по звукам ветра снаружи, судя по 
использованию высокого дроуского, ультролот мог догадываться о том, кто это был. 
Он тщательно подбирал следующие слова:
— Трудно оказывать надлежащее почтение, когда я не знаю, с кем говорю.
Смешок.
— Думаю, ты знаешь, кто я такой.
Мрак слегка рассеялся, достаточно, чтобы глаза Интракиса могли видеть сквозь 
него. Звуки тоже вернулись, и завывания ветра зазвучали вновь.
На базальтовом столе Интракиса восседал мужчина-дроу в маске, болтая в воздухе 
ногами, не достающими до пола. Тени попеременно светлели и сгущались вокруг 
гибкой фигуры дроу, окутывая то одну, то другую ее часть тьмой, чтобы в 
следующий миг снова сделать видимой. На поясе дроу висели короткий меч и кинжал, 
из-под безупречного плаща с высоким воротом выглядывал кожаный доспех. Худое 
лицо с мстительным выражением обрамляли длинные белые волосы с красными прядями. 
На тонких губах мужчины играла надменная улыбка, но она не отражалась в провалах 
его глаз, которые были видны даже под черной маской.
Интракис отметил магическую силу, исходящую от оружия и доспехов дроу, от самого 
его тела. Он узнал это воплощение, и это было именно то, что он подозревал.
— Вараун, — произнес он и был раздосадован тем, что не сумел скрыть 
благоговейного страха, прозвучавшего в голосе.
Он глядел на Варауна, Господина В Маске, — сына Ллос и ее врага. Сердца его 
стучали пуще прежнего, нога ослабели, хотя он сумел не показать этого. В 
мелькании теней вокруг дроу он сумел заметить, что у воплощения отсечена кисть. 
Из обрубка на стол капала кровь.
Интракис не собирался размышлять, каким образом бог мог получить такую рану. 
Равно как и гадать, с чего бы вдруг Варауну появляться в Пристанище Мертвецов. 
Интракис редко сталкивался с дроу, живыми или мертвыми, смертными или 
божественными. Души темных эльфов обычно не попадали в Кровавую Расселину.
Вараун соскочил со стола и втянул носом воздух. Его темные глаза сузились.
— Здесь даже воздух воняет пауками, — заявил бог.
Интракис ничего не ответил на это. Он не осмеливался говорить, не узнав в 
точности, что происходит. В мозгу у него проносилось множество вариантов, и все 
они были нежелательными.
— Мне нужна твоя служба, юголот, — сказал Вараун, и шепот его зазвучал жестко.
Интракис напрягся. Не любезность, не просьба — служба. Это было даже хуже, чем 
он опасался. Он провел длинным раздвоенным языком по губным складкам, пытаясь 
сформулировать достаточно расплывчатый ответ.
Тьма поглотила Варауна, и в следующее мгновение воплощение божества уже стояло 
перед Интракисом, жарко дыша ультролоту в верхнее левое ухо.
— Ты откажешь мне? — спросил Вараун, и в его тихих словах таилась угроза.
— Нет, Господин В Маске, — ответил Интракис, хоть сделал бы именно это, если бы 
мог.
Хотя юголоты бывали наемниками, даже для них существовали некие пределы в том, 
что касалось нанимателей; Интракис не имел желания быть втянутым в некий 
божественный конфликт, что бы там ни произошло между Варауном и его матерью.
В следующий миг Вараун был уже не рядом с ним, но на другой стороне комнаты, 
возле одного из книжных шкафов Иитракиса. Трупы от близости бога отпрянули 
назад, насколько позволяли их изуродованные формы. Мертвые глаза с ужасом 
смотрели из стены.
Даже те мертвецы, чьи руки образовывали книжные полки, попытались вжаться 
обратно в стену, и пара десятков бесценных томов полетела на пол. Вараун глянул 
на них и шикнул.
Хотел бы Интракис знать, каким видят Варауна его трупы. Уж явно не 
мужчиной-дроу.
— Прислушайся, — велел Вараун и склонил голову набок. Глаза его сделались 
холодными. — Слышишь?
Ветер снаружи поднялся и утих, неся призыв к Избранной Ллос. Трупы возле Варауна 
снова застонали. Интракис кивнул:
— Я слышу, Господин В Маске. Йор'таэ. Там звучит слово: «Йор»…
Вараун зашипел и, подняв руку, заставил Интракиса умолкнуть. Глаза трупов в 
стене широко раскрылись при этой демонстрации божественного недовольства.
— Одного раза достаточно, ультролот, — бросил Вараун. — Итак, ты слышишь слово, 
но знаешь ли ты его значение?
Интракис медленно кивнул, в душе его нарастал страх, но Вараун продолжал, как 
будто ультролот ответил отрицательно.
— Йор'таэ — это избранный сосуд для Паучихи. И это, все это… — с пугающей 
внезапностью божество вновь оказалось возле Интракиса, сердито шипя тому в ухо, 
в то время как крепость содрогнулась в очередной раз, — это результат попыток 
Королевы Паутины Демонов призвать свою Избранную и трансформироваться.
Интракис сглотнул, чувствуя ярость бога, ощущая опасность, в которой оказался.
Вараун снова появился в полумраке на другой стороне комнаты, и Интракис позволил 
себе дышать. Вараун протянул здоровую руку и пробежал пальцами по телам в стене. 
Те снова принялись корчиться и стенать. Вараун убрал сверкающую руку и 
улыбнулся.
— Чего вы хотите от меня, Господин В Маске? — спросил Интракис, хотя и знал, что 
ответ ему не понравится.
В одно мгновение Вараун оказался рядом с ним, зубы его оскалились, лицо 
исказилось от ярости.
— Чего я хочу, ты, жалкая букашка, это чтобы сердце моей матери сожрали демоны и 
потом гадили им мне на потеху. Чего я хочу, ты, тварь, — он взмахнул обрубком 
руки перед лицом Интракиса, — чтобы подобострастные мозги Селветарма выбило из 
его поганой башки и я смог бы пустить его пустой череп под ночной горшок.
Интракис ничего не сказал, он лишь смотрел, стоя неподвижно и сдерживая дыхание. 
Он был на волосок от смерти. Даже трупы затихли, словно были слишком запуганы 
даже для стонов.
Вараун глубоко вздохнул, явно успокаивая себя, и одарил Интракиса лицемерной 
улыбкой:
— Но в первую очередь, ультролот Интракис, вот что. Будем говорить прямо: 
существуют три возможные кандидатуры на роль Йор'таэ. Взгляни на них.
— Погодите, Господин В Маске…
Но Вараун не стал ждать. Божество закрыло глаза, и мозг Интракиса пронзила боль. 
Сквозь эту боль в его голове возникли образы трех женщин-дроу и три имени: 
Квентл Бэнр, Халисстра Меларн и Данифай Йонтирр.
Боль утихла, но образы остались, запечатленные в его сознании божественной 
волей.
— Каждая из трех пытается отыскать дорогу в город проклятой Паучихи. Моя мать 
зовет их, ты слышишь, притягивает их к себе, а по пути испытывает их. Одна 
станет Избранной, одна будет ее…
Ветер в очередной раз взвыл, и Уровень снова сотрясла дрожь. Слово «Йор'таэ» 
вновь заполнило комнату.
— Да, — подхватил Вараун, и его веко дернулось в нервном тике. Он уставился на 
Интракиса. — Что мне нужно от тебя, это чтобы ты убил всех трех.
И снова Вараун внезапно оказался на другом конце библиотеки, за большой 
кафедрой.
Интракису ничего другого не оставалось, и он кивнул. В глубине души он 
недоумевал, почему Вараун не мог убить трех смертных дроу сам.
Ответ стал ему очевиден в следующий же миг: после так называемого Смутного 
Времени Верховное Божество запретило остальным богам лично причинять вред жизням 
смертных. Таким образом, Вараун нуждался в союзнике, не связанном эдиктом 
Верховного Божества, в союзнике небожественном.
Наемник в Интракисе начал брать верх над страхом. Он увидел шанс и ухватился за 
него.
— А что я получу за это, Господин В Маске? — спросил он с должным почтением.
Вараун исчез из-за кафедры, чтобы возникнуть возле него. Интракис смотрел прямо 
перед собой, не осмеливаясь глядеть в лицо богу.
Извивающиеся тени окружили их обоих — черные змеи, скользящие по жесткой коже 
Интракиса. Вараун поднес здоровую руку к лицу ультролота, и Интракис увидел, что 
рука эта по самый локоть нематериальна, точно тень. С улыбкой Вараун засунул 
руку внутрь его тела и стиснул одно из трех сердец ультролота. Оно разом 
остановилось.
Агония пробежала по телу Интракиса; дыхание его прервалось, мускулы судорожно 
сократились. Он выгнул спину дугой, стиснул зубы, но не осмелился отодвинуться 
или протестовать.
— Ты? — прошептал Вараун ему в ухо. — А ты получишь вот что: мою 
признательность, которая воистину бесценна.
Вараун сжал второе сердеце Интракиса, остановив его.
В глазах Интракиса помутилось. Он отчаянно пытался вдохнуть.
— О, — добавил Вараун, — и еще уничтожение Кекксона и твое продвижение на место 
ойнолота и командующего.
Услышав эти слова, Интракис не смог сдержать усмешки.
— Вы очень великодушны, Господин В Маске, — сумел прошипеть он, несмотря на 
мучительную боль.
Не переставая улыбаться, Вараун снова запустил сердца Интракиса, легонько 
подтолкнув их указательным пальцем, и убрал руку, которая мгновенно обрела 
материальность. Интракис ухватил ртом воздух, обмяк и удержался на ногах 
благодаря одному лишь самолюбию. Придя в себя, Интракис отыскал взглядом Варауна 
— снова за кафедрой на другом конце комнаты.
— Сколько войска мне лучше взять с собой, мой повелитель? — спросил он.
— Армию, — насмешливо отмахнулся Вараун. — Собери ее в новой Паутине Демонов, на 
Эрейлир Вор, Равнинах Пылающих Душ. Моя мать еще не совсем пришла в себя, чтобы 
собрать собственное войско и остановить тебя.
Интракис поколебался, прежде чем спросить:
— А как насчет Селветарма, Господин В Маске?
Лицо Варауна исказилось от злости. — Он не причинит тебе неприятностей. Моя мать 
перенесла Дно Дьявольской Паутины с его законного места в мироздании и закрыла 
его от вторжения любого божества — любого. Теперь все происходящее там вне 
досягаемости для остальных богов. Я не могу попасть туда, чтобы уничтожить ее, 
но не может и Селветарм, чтобы защитить ее. Если только он не догадался о моем 
замысле, — презрительный тон Варауна свидетельствовал о том, что, по его мнению, 
Селветарм не в состоянии догадаться даже о том, сколько будет дважды два, — то 
ты будешь иметь дело лишь со смертными.
Интракис осмелился задать еще один вопрос:
— Что произойдет, если Йор'таэ доберется до Паучьей Королевы?
Глаза Варауна сузились.
— Поскольку она до нее не доберется, — ответил он, — этот вопрос неуместен.
Интракис ничего не сказал, но воспринял слова Варауна как знак того, что даже 
бог не знал, что тогда произойдет. Это не сулило ничего хорошего.
Он поклонился:
— Я буду рад…
Вараун исчез без всяких лишних слов.
Красный отсвет Кровавой Расселины снова заполнил комнату. Интракис несколько раз 
глубоко вздохнул. Даже трупы в стенах, казалось, испытывали облегчение. 
Единственное, что осталось в комнате после явления Варауна, — пятна крови на 
базальтовом столе и кафедре. Интракис призвал невидимого слугу, вооруженного 
тряпкой, заставил его собрать кровь и телепортировал тряпицу в свою лабораторию. 
Он был уверен, что сумеет использовать божественную кровь для того или иного 
заклинания. Это занятие помогло ему успокоиться.
Он сосредоточился и приготовился известить своих командиров, чтобы они объявляли 
войскам сбор. Вараун велел собирать армию. Интракис использует свои лучшие 
ударные части, отряд Черного Рога.
Несмотря на подспудный страх — что будет, если он подведет Варауна, — ультролот 
испытывал и определенное возбуждение. Если он добьется успеха и если Вараун 
сдержит слово — а это еще большой вопрос, — Кекксон будет сокрушен и Интракис 
сбросит его с поста главнокомандующего Кровавой Расселиной.
Пока эти заманчивые мысли бродили в его мозгу, некий благоразумный голос 
нашептывал предостережения. Ему пришло в голову, что все замыслы Варауна могли 
быть частью плана Ллос. Господин В Маске сказал, что Ллос испытывает своих жриц, 
призывая их в Паутину Демонов. Может быть, Интракис и Вараун должны стать не чем 
иным, как очередным испытанием на пути Йор'таэ? Или, возможно, Вараун ошибся и 
ни одна из трех жриц вообще не является Йор'таэ?
«Может быть», — подумал Интракис и вздохнул.
Однако он знал, что ему, очутившемуся между двух богов, не оставалось ничего, 
кроме как повиноваться. Он будет делать то, что повелел Вараун, потому что 
поступить иначе означает верную смерть. Или даже хуже.
Ветер за окнами призывно завывал.
ГЛАВА 2 

Вереница душ дроу тянулась взад и вперед от Халисстры насколько хватало глаз, 
лента из мертвецов Ллос, плывущая в бескрайнем, однообразном сером небе 
Астрального Уровня. Теперь, когда сила Ллос, очевидно, вернулась, души обрели 
наконец свободу плыть к Уровню Паучьей Королевы, где им предстояло обитать 
вечно.
Одна за другой души пролетали мимо, ровным строем, точно солдаты на марше. 
Стройность их рядов поражала Халисстру своим странным несоответствием, ведь они 
направлялись во владения богини, которая была воплощением хаоса.
Только что эти души были такими же безжизненно — тусклыми, как серое небо, по 
которому они плыли, но пробуждение Ллос обрушило целый шквал силы на их 
вереницу, на Астральный Уровень и, возможно, на все другие Уровни тоже. Ожившая 
Паучья Королева раскрасила мертвецов в цвета, напоминающие о жизни, пробудила 
души, так же как и сама Ллос пробудилась от своего Молчания. Вернув им краски и 
цель, она продемонстрировала, что каждая душа безвозвратно и всецело принадлежит 
ей.
Эти слова тревожно отдавались в сознании Халисстры: «безвозвратно и всецело 
принадлежат Ллос…»
Паря в том же самом сером небе, такая же бесприютная, как проплывающие мимо 
души, Халисстра глядела на свои тонкие черные руки. Она видела на них кровь 
бесчисленных стенающих жертв, принесенных ею во имя Ллос. Не означает ли эта 
кровь, что и Халисстра так же безвозвратно принадлежит Ллос, как и души вокруг? 
Не слишком ли замарана ее душа этими кровавыми пятнами?
Она сжала кулаки и перевела взгляд с душ в серое ничто. Те же самые руки, 
которые убивали именем Ллос, должны держать Лунный Клинок Эйлистри. Им Халисстра 
должна убить Ллос.
Убить Ллос. Эта мысль и возбуждала ее, и отталкивала.
Халисстра ясно видела лежащий перед нею путь, прямой, как вереница душ, и все же 
у нее было ощущение, будто она заблудилась. Ее отметила богиня, даже две богини, 
и в этот миг она не была уверена, кто из них ей предпочтительнее.
Она стыдилась этого чувства.
Она ощущала, как и Ллос, и Эйлистри толкают ее в противоположные стороны, тянут 
ее к себе, отчего она становится тонкой, как лист пергамента. Возродившаяся Ллос 
пробудила в ней нечто такое, что, как считала Халисстра, умерло в серебристом 
лунном свете Верхнего Мира, когда она дала обет Покровительнице Танца.
Но оно не умерло, вовсе нет. Да и могло ли умереть? Остались ее неизъяснимое 
влечение к Ллос и мучительные, притягательные воспоминания о могуществе, крови и 
власти. У Халисстры была лишь детская вера в Эйлистри, чтобы защититься от того, 
чему она училась всю жизнь. Она не знала, будет ли этого достаточно. Не знала, 
хочет ли она, чтобы этого было достаточно.
Всю жизнь она провела в служении Паучьей Королеве — убивая, правя — и меньше 
двух недель назад вдруг отвернулась от всего этого. Могла ли такая перемена быть 
истинной? Она была лишена Дома, ее город уничтожен, все, кого она знала, 
исчезли. Обращение к Эйлистри было лишь порывом, почти бездумным, вызванным 
страхом перед неясным будущим.
Разве не так?
Она не знала, и эта неуверенность терзала ее.
Хотя голова Халисстры была занята молитвами к Эйлистри, она ловила себя на том, 
что жадно следит за проявлениями пробуждающейся силы Ллос, струящейся в 
бесконечный сумрак Астрального Уровня.
После того как сила Паучьей Королевы нахлынула на череду душ и оживила их, весь 
Астральный Уровень просто взорвался хаосом. Тут и там в небе возникали 
водовороты разноцветной энергии, образовывались свирепые смерчи, которые 
стремительно вращались на протяжении нескольких мгновений или часов и исчезали, 
рассыпаясь яркими фонтанами разноцветных искр. Зазубренные стрелы черной и 
красной энергии в несколько лиг длиной периодически пронзали пустоту, на миг 
разрывая ее на части и заставляя волосы на голове и руках Халисстры вставать 
дыбом. Уровень был буквально насыщен силой Ллос.
И сила эта была иной, чем помнила Халисстра, — более исполненной жизни, но в то 
же время какой-то незавершенной.
Халисстра воспринимала хлещущие потоки силы как мучительное подтверждение мощи 
Паучьей Королевы, как заманчивое напоминание об иных молитвах, об ином 
поклонении. Сила Ллос была повсюду вокруг нее. Казалось, это сама Ллос была 
повсюду, испытывая ее, искушая, нашептывая ей.
И в шепоте этом все время звучало одно: Йор'таэ.
В этом слове таились обещание, угроза и проклятие. Халисстра не знала, смеяться 
или плакать всякий раз, как она слышала это слово, вздыхающее сквозь ветра 
Астрального Уровня, Ей, как владеющей магией баэ'квешел, было ведомо многое из 
забытого знания, и она знала, что означает это слово. Оно произошло от двух слов 
на высоком дроуском: Йори, «служитель божества», и Ортаэ, «священный». Йор'таэ 
была Избранной Ллос, ее священной слугой, тем сосудом, посредством которого 
Ллос… что-то делает.
Но что именно, Халисстра не знала. Хотя значение слова было ей известно, она не 
понимала, что оно означает для нее или для Ллос. Снова неизвестность.
Халисстра понимала силу слов — ее магия баэ'квешел отчасти зависела и от слов. 
И, подобно песни-заклинанию баэ'квешел, повторяющееся шепотом «Йор'таэ» 
зачаровывало ее, червем вползало в ее душу и сеяло там семена сомнения. Она вела 
борьбу с самой собой и пыталась справиться с этим раздвоением.
Она с двумя жрицами Эйлистри, Улуйарой и Фелиани, казалось, целую вечность 
следовали за вереницей душ дроу. Три живые души тащились вслед за множеством 
мертвых, заставляя свои тела скользить сквозь бесконечный серый туман 
Астрального Уровня силой воли.
Кажущееся бесконечным небо простиралось повсюду, серая пустота, нарушаемая лишь 
цепочкой душ, редкими островками парящих вращающихся камней и цветистыми 
кружащими водоворотами возвратившейся силы Ллос. Плывя в этой пустоте, Халисстра 
ощущала, как чувства ее притупляются от монотонности. Ей то и дело приходилось 
бороться с головокружением, хотя она и не могла бы сказать, было ли его причиной 
бескрайнее небо под ногами или же внутренняя борьба, что шла в ее душе.
— Мы должны подобраться поближе к порталу, — сказала Улуйара из-за ее спины.
Халисстра не обернулась, лишь кивнула.
С каждым мгновением три жрицы подбирались все ближе и ближе к своей цели, однако 
Халисстра все менее и менее сохраняла уверенность в себе и в их задаче. 
Несколько часов назад Сейилл, бывшая жрица Эйлистри, пожертвовала своей душой, 
чтобы защитить Халисстру от силы, которую пробудившаяся Ллос выплеснула в 
Астральный Уровень. Сейилл, женщина, убитая Халисстрой, избрала полное 
уничтожение своей собственной души ради того, чтобы Халисстра смогла выполнить 
свою задачу и убить Ллос Лунным Клинком Эйлистри.
Но Халисстра начинала думать, что на нее возложена еще какая-то задача, что-то, 
чего она пока не понимает.
Йор'таэ, — прошептал эфир, и тело Халисстры ослабело.
Она начинала подозревать, что Сейилл решилась на самоуничтожение не столько для 
того, чтобы защитить Халисстру, сколько для того, чтобы не дать силе Ллос 
коснуться ее и сообщить ей нечто очень важное. Сейилл ушла в небытие ради 
Эйлистри, не ради Халисстры.
Она чувствовала, что стоит на пороге тайны, что в следующий момент озарение 
посетит ее. Если бы только Сейилл позволила силе Ллос добраться до Халисстры, 
она бы…
— Нет, — сказала она. — Нет.
Но слово это тоже не значило ничего.
Путь ее казался Халисстре таким ясным, когда она глядела в спокойные 
темно-красные глаза Сейилл, когда слышала в словах умершей жрицы обещание 
надежды и прощения через веру в Эйлистри, обещание того, что Ллос и ее подданные 
сочли бы слабостью. Но потом Халисстра неожиданно столкнулась с душой Рилда 
Аргита. Он стоял в одном строю с остальными мертвецами, бесцветный, ожидающий 
своей вечной участи. Она смотрела в его мертвые глаза, слушала его безразличные 
слова и ощущала, как рассыпается в прах ее уверенность в правоте их дела. 
Прежние чувства, похороненные на самом дне ее души, вскипели вновь. Она всегда 
гадала и не переставала думать об этом сейчас, что будет с Рилдом, если она 
каким-то образом сумеет убить Ллос. Будет ли он, подобно Сейилл, обречен на 
полное уничтожение?
При этой мысли внутри ее все сжималось. Она не обречет своего возлюбленного на 
небытие; она просто не сможет этого сделать! Но что тогда? Ведь это правда, что 
она от всей души любит все то, чем обязана Эйлистри, и Темная Дева избрала ее 
для того, чтобы уничтожить Ллос, и вложила ей в руку оружие, способное, как 
гласит пророчество, сделать это.
Но близость силы Ллос возбуждала Халисстру, искушала ее, обращалась к ней. 
Халисстра слышала, как Эйлистри взывает к ее сердцу, но чувствовала, как Ллос 
обращается к ее душе. Это и ужасало, и восхищало ее.
Она была испугана.
Йор'таэ, — выдохнула пустота.
Халисстра зажмурилась и замотала головой.
— Чего ты хочешь? — прошептала она.
Она смутно ощущала, как ее тело медленно опускается вниз в сером небе, но ей не 
было до этого дела. Она отреклась от Ллос — отреклась! Добровольно сделалась 
клятвопреступницей. Она выбрала веру Эйлистри, в лунном свете Верхнего Мира дала 
обет Покровительнице Танца.
Но…
Но перейти в другую веру ее заставило острие клинка. Ей грозили смертью жрицы, 
которых она стала потом называть сестрами. Так не было ли это решение лишь 
обманом, продиктованным необходимостью для бездомной жрицы-дроу, лишившейся всей 
своей магии, обрести приют хоть где-нибудь?
«Нет», — подумала она и крепко прижала ладони к лицу, словно могла запустить 
пальцы в мозг и вырвать из него ту часть себя, которая так страстно стремилась к 
Ллос. Ее переход в иную веру не был вынужденным. Он был добровольным, красивым, 
искренним…
Рука, крепкая надежная рука мягко сжала ее руку, остановила падение и 
развернула. Она открыла глаза, и оказалось, что она смотрит прямо в глубокие 
красные глаза Улуйары. Казалось, эта дроу, верховная жрица Эйлистри, прекрасно 
себя чувствует в кольчуге и зеленом лесном костюме. На боку у нее висел меч, на 
шее — боевой рог. К плащу ее было пришито множество всяких магических мелочей — 
перьев, пуговиц, булавок. На ее круглом лице было написано искреннее участие, но 
за ним, где-то в глубине глаз, таилось еще что-то, — что-то, чего Халисстра не 
могла до конца определить.
— С тобой все в порядке? — спросила Улуйара. Она легонько встряхнула ее. — 
Халисстра, ты хорошо себя чувствуешь?
Мимо них по-прежнему текла вереница душ, они двигались так быстро, что их 
очертания казались размытыми. Черная молния расколола небо ровно надвое. Кружили 
смерчи. Нашептывал голос. Белые волосы Улуйары колыхались на астральном ветру. 
Ее доспех, оружие и одежда казались тусклыми в сравнении с яркостью душ. Все они 
выглядели тусклыми рядом с мертвецами Ллос.
Халисстра моргнула и нашла в себе силы кивнуть:
— Да. Я просто… расстроилась, увидев Рилда.
На суровом лице Улуйары отразилось понимание, но не сочувствие. Халисстра знала, 
что смерть и загробное существование Рилда Аргита мало волнует Улуйару. 
Верховная жрица всецело сконцентрировалась на их задаче — найти и уничтожить 
Ллос; все остальное не имело для нее значения.
Йор'таэ, — прошептал Астральный Уровень.
Вновь услышав это слово, Халисстра ощутила, как вспыхнули ее щеки. Она взглянула 
на Улуйару, ожидая ее реакции, но непохоже было, чтобы верховная жрица 
что-нибудь услышала.
— Ты слышала? — спросила Халисстра, боясь узнать ответ.
Улуйара насторожилась, вскинула голову и подозрительно огляделась. Глаза ее 
вновь уставились на Халисстру.
— Слышала что? — переспросила она. — Души? Молнии? Больше здесь ничего нет.
Прежде чем Халисстра смогла ответить, к Улуйаре подплыла Фелиани и мягко 
положила ладонь на защищенное кольчугой плечо Халисстры. Стройная эльфийка тоже 
была в кольчуге и небольшом круглом шлеме, из-под которого струились ее длинные 
каштановые волосы. На ее узких бедрах висел тонкий клинок. Она выглядела 
ребенком, которого вооружили и отправили сражаться. Неужели Эйлистри в таком 
отчаянном положении?
— Это шепот душ, идущих навстречу своей судьбе, — сказала Фелиани. Она взглянула 
на мертвых, ее красивые глаза были печальны. — И только.
Улуйара согласно кивнула. Души действительно бормотали, пролетая мимо, это был 
тихий, едва различимый гул, но Халисстра знала, что повторяющееся шепотом 
Йор'таэ — нечто совсем иное, то, что слышит лишь она.
— Проклятые Ллос не могут безмолвно идти на встречу своей участи, — заметила 
Улуйара, и в красных глазах верховной жрицы, в отличие от Фелиани, Халисстра не 
заметила никакого сожаления. Улуйара была по-своему столь же безжалостна, как 
любая жрица Ллос. — Наверное, они поняли наконец, какую ошибку совершили.
Халисстра выдернула руку из руки Улуйары и гневно глянула жрице в глаза.
— Я любила одного из этих проклятых, — бросила она, не в силах скрыть горечи.
Улуйара напряглась; она сверкнула глазами, но сказала лишь:
— Я забыла. Прости мне мою нечуткость, сестра.
В голосе ее Халисстра не услышала искренности.
— Успокойтесь, сестры, — мягко произнесла Фелиани. — Мы все устали. Особенно ты, 
Халисстра, потому что на тебе лежит такое тяжкое бремя. Мы с Улуйарой поможем 
тебе нести его, но ты должна позволить нам это. Эйлистри тоже будет помогать 
тебе, но ты должна позволить это и ей тоже. — Она помолчала, прежде чем 
добавить: — Веришь ли ты в это?
Она крепче сжала плечо Халисстры.
Халисстра переводила взгляд с Улуйары на Фелиани и вдруг поняла, что скрывается 
за непонятным выражением их лиц. Она парила между ними, они пронзали ее 
взглядами и ждали. Она осознала в этот миг, что увидела несколько мгновений 
назад в глазах Улуйары, — сомнение.
Они сомневались в ней или начинали сомневаться.
Она ощутила мгновенный гнев, но он почти сразу прошел; в их глазах она видела 
также и искреннее участие. Они любили ее и считали своей сестрой, несмотря на 
все сомнения. Халисстре подумалось о Квентл и Данифай, ее прежним сестрам по 
вере, которые столь отличались от Улуйары и Фелиани. Квентл не стерпела бы 
колебаний, а Данифай…
Данифай Йонтирр стояла над той же пропастью, перед которой была Халисстра совсем 
недавно, колеблясь между Ллос и Эйлистри, разрываясь между привычками прежней 
жизни и надеждой на жизнь новую, боясь сделать следующий шаг. Халисстра верила, 
что Данифай тоже сможет перейти на сторону Покровительницы Танца, если только 
захочет.
Глубоко интуитивно Халисстра нуждалась в том, чтобы Данифай покорилась власти 
Эйлистри. Благодаря связующему заклинанию ей довелось хорошо изучить Данифай. 
Они были очень похожи, Халисстра и ее бывшая рабыня. Она знала, что Данифай тоже 
можно освободить, можно отвратить ее от Ллос, и знала также, что спасение 
Данифай закрепило бы освобождение самой Халисстры.
— Халисстра? — окликнула Фелиани.
Халисстра смотрела на своих сестер и прощала им их неверие. Как могла она 
сердиться на них за то, что они усомнились в ней, если сама она начинала 
сомневаться в себе?
— Халисстра? — вновь переспросила Фелиани; карие глаза ее смотрели мягко, но 
рука была тверда. — Веришь ли ты в то, что я сейчас сказала? Что мы и 
Покровительница Танца поможем тебе нести твою ношу?
— Верю, — ответила Халисстра, глядя в глаза Фелиани, но при этом не была 
уверена, что их помощи будет достаточно.
Улуйара с силой выдохнула:
— Может, нам следовало бы почтить нашу Госпожу, прежде чем идти дальше?
— Хорошая мысль, — согласилась Фелиани, все еще глядя на Халисстру.
Улуйара сняла с шеи серебряную подвеску, на которой был вырезан меч, обвитый 
лентой, — священный символ Эйлистри. Она бережно положила ее на ладонь.
Йор'таэ, — прошипел эфир, и Халисстра различила гневные ноты в голосе ветра.
— Это плохое место для танца, — сказала Фелиани, оглядываясь на души и серые 
водовороты.
— Верно, — ответила Улуйара, — но давайте, по крайней мере, помолимся.
Все согласились, и три служительницы Покровительницы Танца, две дроу и лунная 
эльфийка, встали в круг и обратились к Эйлистри, прося дать им силы и мудрости, 
а мимо текли души проклятых Ллос, вокруг бушевали ураганы силы Паучьей Королевы. 
Халисстра чувствовала себя последней лицемеркой.
После этого, все еще терзаемая сомнением, она спросила сестер:
— Уверены ли мы, что сможем сделать это? — Она уже задавала им этот вопрос 
прежде, но ей необходимо было снова услышать ответ. Она положила руку на рукоять 
Лунного Клинка, висящего в ножнах у нее на поясе. Та казалась теплой на ощупь. — 
Это всего лишь меч. А нас только трое.
Улуйара и Фелиани обеспокоенно переглянулись, прежде чем Фелиани ответила:
— Это Лунный Клинок, Халисстра, освященный Эйлистри. Он поможет нам. И ты не 
должна думать, что наша сила в численности. Она в вере.
Халисстра не была уверена, что ее собственная вера способна придать им много 
силы. Однако она смотрела в глаза своих сестер и видела в них твердую решимость. 
Насколько могла, она заряжалась этой силой от них.
Улуйара кивнула на движущуюся мимо вереницу теней:
— Давайте двигаться дальше. Наш путь по-прежнему ясен. Врата во владения Ллос 
теперь открыты. Души приведут нас к ней.
Халисстра пыталась представить, каково это будет — предстать перед Ллос, 
сражаться с богиней, которой поклонялась почти всю жизнь. Она не могла осмыслить 
такое. Это казалось абсурдом. И все же…
Наверное, это возможно.
— Она пробудилась, но я не уверена, что она вернулась полностью, — сказала 
Халисстра. — Она на всю вселенную взывает к своей Йор'таэ, к своей Избранной.
Фелиани и Улуйара уставились на нее.
— Йор'таэ, — повторила Улуйара, словно пробуя слово на вкус, и наморщила лоб, 
как бы прислушиваясь к ощущениям. — Откуда ты знаешь?
— Однажды, давным-давно, я слышала это слово, — солгала Халисстра.
Улуйара сверлила ее взглядом:
— Я не об этом, Халисстра Меларн. Я имею в виду, откуда тебе известно, что она 
теперь призывает свою Избранную?
Халисстра ощутила, как залилось краской все ее тело. Она понимала, что только 
что укрепила те сомнения, которые они таили в глубине души. Стыд боролся в ней с 
непокорностью, и непокорность победила.
Она с усилием вернула себе достоинство и уверенность, которым ее с самого 
рождения обучали, как Первую Дочь Дома Меларн.
— Всей своей душой, — сказала она, насколько могла, придав уверенности своему 
голосу, — я служу Эйлистри, Темной Деве. Не сомневайтесь в этом. Голос Ллос лишь 
эхо в моей памяти. Далекое эхо.
Сестры продолжали разглядывать ее. Фелиани заговорила первой. Ее худенькое 
бледное личико озарилось мягкой улыбкой.
— Я слышу правдивость ее слов. — Она взглянула на Улуйару. — Этого мне 
достаточно.
— И мне, — отозвалась Улуйара и повесила подвеску обратно себе на шею. — Прости 
нас, Халисстра. Просто казалось странным, что некто, столь недавно ушедший от 
Паучьей Королевы, был избран Эйлистри в хранители ее священного меча. Эта 
странность… беспокоила меня. — Она вздохнула и выпрямилась. — Но не нам 
подвергать сомнению волю Темной Девы. Ты носительница Лунного Клинка. Пойдем. Мы 
последуем за этими несчастными к Ллос и сделаем то, зачем пришли.
С этим три женщины двинулись дальше, вслед за колонной мертвых. Слова Улуйары 
вертелись в мозгу Халисстры, и она не могла не размышлять, зачем же все-таки 
пришла сюда она.
Йор'таэ, — шепнул ветер ей на ухо.
По мере того как они плыли в туманном эфире, энергетические молнии и силовые 
водовороты встречались все чаще. У Халисстры было ощущение, что все ее тело 
пропитано энергией.
— Мы приближаемся к источнику силы Ллос, — сказала она, и Фелиани с Улуйарой 
кивнули. Лишь после этого ей пришло на ум испугаться того, что близость к силе 
Ллос так воодушевила ее.
Немного погодя они увидели гигантский, неспешно кружащийся водоворот 
черно-зеленой энергии. Его восемь закрученных по спирали рукавов простирались в 
эфире почти на длину полета арбалетной стрелы. Все вместе напомнило Халисстре 
стилизованное изображение паука. Его медленное вращение завораживало. Души, одна 
за другой, устремлялись в него и исчезали.
— Это вход на Уровень Ллос, — сказала Халисстра.
Стрела охристой молнии расколола пустоту.
Ее спутницы кивнули, разглядывая водоворот. Фелиани выглядела более бледной, 
нежели обычно. На всех них давила тяжесть их ноши.
— Готовы? — спросила Халисстра, себя в той же мере, как и своих подруг.
Она вытащила Лунный Клинок из ножен. В другой руке она держала маленький 
стальной щит — щит Сейилл.
Улуйара, угрюмая, с застывшим взглядом, кивнула. Она обнажила меч, поднесла к 
губам рог и выдула короткий звук, эхом прокатившийся по Астральному Уровню. 
Души, судя по всему, ничего не услышали.
Фелиани тоже достала свой тонкий клинок и взяла на изготовку круглый щит. Она 
казалась такой маленькой.
— Следуйте за мной, — бросила Халисстра и устремилась к водовороту. Она 
старалась не смотреть душам в лицо.
Уже войдя в портал, Халисстра сообразила, что им следовало бы повременить минуту 
и вознести молитву к Темной Деве, прежде чем вступить во владения Ллос. Она была 
уверена, что эта оплошность была случайной.
Почти уверена.
Когда энергия врат поглотила ее, Халисстра почувствовала, как ее протаскивает 
между Уровнями. Когда она уже исчезала, слово «Йор'таэ» еще раз прозвучало у нее 
в ушах.
ГЛАВА 3 

Когда Фарон проходил сквозь портал, у него на миг возникло ощущение, будто его 
растягивают в длину между двумя точками пространства, все сильнее и сильнее, 
пока он не сделался тонким, как хороший пергамент. На долю мгновения, хоть он и 
понимал всю абсурдность и нелогичность этого, ему показалось, что он существует 
в двух местах одновременно.
Потом все кончилось. Он пронесся вперед в пространстве и догнал самого себя в 
конечном пункте назначения. Исцеленный и освеженный магией Квентл и Данифай, он 
стоял под ночным небом на каменистой почве Дна Дьявольской Паутины, владения 
Ллос.
Справа от него стояла Квентл, царственная и спокойная. Данифай и Джеггред были 
слева, маленькая, опасная паучиха и ее громадина-дреглот. Холодный ветер дул с…
Фарон нахмурился. Он не имел ни малейшего представления о направлении, и не было 
ничего, что могло бы подсказать ему их местоположение.
Данифай огляделась, рассеянно перебирая пальцами спутанную грязную гриву 
Джеггреда. Ветер прижимал пивафви бывшей рабыни к телу, обрисовывая чувственные 
изгибы бедер и пышную грудь. Она улыбнулась и начала было говорить, по Квентл 
перебила ее.
— Мы на месте, — приглушенно произнесла Квентл, озирая пейзаж, — Да будет 
благословенно имя богини.
«Это, пожалуй, немного чересчур», — подумал Фарон, но промолчал. Он не видел 
смысла в славословиях. Пусть Ллос перетащила Дно Дьявольской Паутины из Абисса в 
свои собственные владения, но Уровень остался прежним — все та же выжженная 
пустыня. Магу припомнилось, что и у других богов из пантеона дроу, у Кайрансали 
и Варауна в том числе, были владения где-то в Паутине Демонов. Фарон их не 
видел. Судя по тому, что представало перед ним, весь этот Уровень принадлежал 
Ллос.
Они стояли во тьме на вершине невысокой горы, разглядывая всхолмленную 
каменистую равнину, простиравшуюся повсюду, насколько хватало глаз. Вдали 
курились густым дымом озера какого-то едкого вещества. Местность перерезали 
огромные пропасти и ущелья, зияющие раны на теле земли, глубину которых Фарон 
издалека определить не мог. Повсюду виднелись пещеры, воронки и кратеры, словно 
вскрывшиеся нарывы или же разинутые в крике рты. Фарон не видел здесь никакой 
растительности, даже жалкой колонии плесени. Земля казалась мертвой, выжженной, 
будто после великого катаклизма.
Из земли под самыми невероятными углами торчали тонкие, причудливо изогнутые и 
изломанные черные скальные выходы. Самые маленькие их них были высотой с 
Нарбондель, но вполовину меньше в диаметре, и ветра и непогода изрыли их 
щербинами и выбоинами, будто те трупы, которыми десятилетие назад были усеяны 
улицы Браэруна, когда черная оспа свирепствовала среди мензоберранзанской 
бедноты. Их здесь были сотни, и некоторые уже успели упасть. На земле валялись 
их расколовшиеся обломки.
Фарон разглядывал их еще несколько мгновений, что-то озадачило его в их 
очертаниях. Что-то они напоминали…
— Не окаменевшие ли это лапы пауков? — спросил он и, еще не успев договорить, 
был уверен, что так оно и есть.
— Быть того не может, — фыркнул Джеггред.
Но Фарон знал, что это так. Черные каменные пики, торчащие из земли, были 
выветрившимися лапами окаменевших пауков, — пауков, которые при жизни были, 
видимо, огромными, как сталактитовая крепость Дома Миззрим. Паутина Демонов 
давным-давно сокрыла их тела, оставив на поверхности лишь лапы. Фарон вообразил 
себе раздутые каменные туловища, должно быть лежащие под землей. Он гадал, не 
был ли причиной гибели пауков и превращения их в камень тот же самый катаклизм, 
что обратил Дно Дьявольской Паутины в пустыню.
— Если Мастер Миззрим прав, — сказала Квентл, сверкнув глазами, — с нами, должно 
быть, действительно благословение богини, раз еще при жизни мы смогли увидеть 
этих слуг Паучьей Королевы.
Фарон подумал, что он уже досыта налюбовался на слуг Ллос. Он выбросил огромных 
каменных пауков из головы и повнимательнее присмотрелся к тому, что их окружало.
Все вокруг было затянуто паутиной, местами — обычного размера, местами — 
гигантской. Она свисала между каменными пиками подобием серебристых занавесей, 
завешивала входы в туннели, устилала землю, перекатывалась по пустыне клейкими 
комьями и плыла по ветру, точно снег, виденный Фароном в Верхнем Мире. Некоторые 
паутины были больше известковых сетей Чед Насада.
— Ее сети повсюду, — произнесла Квентл.
— И весь мир — ее жертва, — добавила Данифай.
От портала позади них не осталось и следа. Переход из старой Паутины Демонов в 
новую был односторонним. Вернуть их домой должны заклинания, если им вообще 
суждено вернуться домой.
Ветер налетал порывами, неся грязь и паутину. От его пронзительного плача Фарон 
покрылся гусиной кожей.
Он не сразу определил источник звука: часть паутины, толстые серебристые нити, 
натянутые тут и там, вибрировала, когда ветер касался ее. Эта вибрация порождала 
долгий вопль, вздымавшийся и опадавший вместе с ветром. Создателями паутины были 
длиннолапые пауки размером с голову, изящные, с узкими красно-желтыми 
туловищами.
— Поющая паутина, — сказала Квентл, проследив за взглядом Фарона. В голосе ее 
звучало благоговение. — Голос Ллос.
Она держала свою змееголовую плеть в руке, и пять красно-черных змей 
раскачивались в такт плачу, словно загипнотизированные. Квентл склонилась к 
змеям и кивнула, отвечая на какое-то их ментальное сообщение.
— Паутина призывает Избранную Ллос, — добавила Данифай, наблюдая за Квентл.
— Несомненно, — отозвалась Квентл, искоса глянув на Данифай.
Фарону подумалось, что «Избранная Ллос» — неудачное название. Даже он знал, что 
Паучья Королева не столько выбирает, сколько предлагает. Та, которая 
воспользуется ее предложением — Квентл, без сомнения, — станет ее Избранной.
Так или иначе, он не слышал слов в вопле паутины, хотя и не сомневался в правоте 
слов Данифай. Ллос обращалась только к своим жрицам, не к мужчинам.
Он поднял взгляд и увидел затянутое тучами беззвездное ночное небо, низко 
нависшее над бесплодной равниной. Через единственную прореху в облаках, будто в 
окно, на землю пристально смотрели восемь красных звезд. Семь ярко сверкали; 
одна была более тусклой. Они были похожи на глаза паука, на глаза Ллос. Фарон 
спиной ощущал тяжесть их взгляда.
Ниже облаков, но все-таки высоко в небе вращались и закручивались зеленые, 
желтые, серебряные водовороты силы. Некоторые существовали всего один миг, 
другие дольше, но все они в конце концов исчезали, рассыпались шипящими искрами, 
уступая место новым. Фарон решил, что это побочный продукт пробуждения Ллос, 
возможно остатки божественных снов или последствия рождения хаоса. Нередко из 
водоворотов исторгалось нечто, являвшееся, на взгляд Фарона, душами.
Сверкающие призраки заполняли ночное небо, полупрозрачная, разноцветная стая, 
порхающая во тьме, словно облако летучих мышей. Большей частью это были дроу, 
разглядел Фарон, хотя время от времени он замечал также и полудроу, дреглотов, а 
изредка даже людей. Они не обращали внимания на Фарона и его спутников — если 
вообще могли увидеть их с такой высоты, — а выстраивались в неровную линию и 
улетали примерно в одном и том же направлении.
— Река душ, — сказал Джеггред.
— У которой, похоже, есть течение, — заметил Фарон, наблюдая, как души строятся 
в ряд и, как одна, направляются к некоей неведомой цели.
— Ллос нарушила свое Молчание и теперь забирает своих мертвых к себе, — 
прошептала Данифай. — Они сейчас не более чем тени, но вновь обретут плоть, если 
их мольбы будут приняты благосклонно.
Квентл уставилась на Данифай с таким презрением, что Фарон не мог не восхититься 
выразительностью ее лица.
— Только если они достигнут города Ллос, их сочтут достойными, бывшая рабыня, — 
процедила Квентл. — Это путь, который я, и только я уже прошла однажды.
Данифай ответила Квентл дерзким взглядом. Это ничуть не отразилось на красоте ее 
черт.
— Без сомнения, настоятельницу Арак-Тинилита сочли весьма ценным призраком, — 
заявила Данифай, скорее вопросительно, чем подтверждая факт. Более того, 
выбранный ею титул свидетельствовал о том, что она не признает Квентл более 
высокопоставленной жрицей.
Глаза Квентл сузились от ярости, но, прежде чем она успела ответить, Данифай 
добавила:
— И без сомнения, Йор'таэ тоже должна отправиться в город Ллос, чтобы ее сочли 
достойной. Не так ли, госпожа Квентл?
Очередной сильный порыв ветра тронул паутину рядом с ними, и нити вновь запели. 
Фарону почудилось, что в их плаче он расслышал шепот: «Йор'таэ».
Квентл и ее змеи уставились на Данифай. Настоятельница Арак-Тинилита склонила 
голову набок, прислушиваясь к тому, что мысленно нашептывала ей плеть.
— Ты что, не можешь ответить без помощи своей плетки, тетя? — насмешливо 
поинтересовался Джеггред.
Змеи в оружии Квентл возбужденно зашевелились. Верховная жрица с застывшим лицом 
шагнула к дреглоту и Данифай. Обе жрицы словно терялись в тени громадного 
Джеггреда.
Дреглот глухо зарычал.
— Ты что-то сказал, племянник? — осведомилась Квентл, и змеи в ее плетке 
высунули язычки.
Джеггред сверкнул глазами на тетку и открыл рот, намереваясь ответить.
Данифай положила руку на мускулистое предплечье его боевой руки, и дреглот 
прикусил язык.
— Ты лезешь не в свое дело, Джеггред, — сказала Данифай и легонько шлепнула его 
по руке. — Простите его, госпожа Квентл.
Квентл перевела взгляд на Данифай, в то время как ее змеи продолжали с холодной 
угрозой разглядывать Джеггреда.
Квентл была выше Данифай на целую ладонь, а благодаря дарованной ей магическим 
поясом силе она, пожалуй, могла бы сломать молодой жрице хребет голыми руками. 
Бывшая рабыня недвусмысленно положила руку на рукоять своего моргенштерна.
— На мгновение мне показалось, что ты забылась, Данифай Йонтирр, — произнесла 
Квентл таким тоном, каким распекают непослушных детей. — Возможно, это 
межуровневое путешествие сбило тебя с толку?
Прежде чем Данифай успела ответить, взгляд Квентл сделался жестким, и она 
продолжила:
— Позволь напомнить тебе, что я — верховная жрица Квентл Бэнр, настоятельница 
Арак-Тинилита, наставница Академии, наставница Брешской крепости, Первая Сестра 
Дома Бэир Мензоберранзана. Ты же — взятая в бою пленница, дочь погибшего Дома, 
самонадеянное дитя, которому не хватает благоразумия, чтобы попридержать свой 
лживый язык. — Она вскинула ладонь, опережая ответ Данифай. — На этот раз я 
прощу тебе твою дерзость, но впредь хорошо обдумывай свои слова. Когда Ллос 
примет решение, ее Избранная может счесть себя обязанной отплатить за былую 
наглость.
Джеггред рядом с Данифай часто дышал, пыхтя, будто дергарские кузнечные мехи. 
Мощные когти на концах его боевых рук сжимались и разжимались. Он глядел на свою 
тетку так, будто та была куском мяса.
Змеи в плетке Квентл в ответ зашипели ему в лицо.
Предосторожности ради Фарон вызвал из памяти слова заклинания, которое могло бы 
остановить Джеггреда, если возникнет такая необходимость. Он знал, кому будет 
принадлежать его лояльность, если размолвка между Квентл и Данифай перейдет в 
открытую схватку. Квентл только что перечислила Данифай свои титулы. Фарон 
добавил бы еще один: Йор'таэ Паучьей Королевы. Ллос вернула Квентл обратно из 
мертвых. Для какой другой цели стала бы Паучья Королева делать это?
К ее чести, Данифай держалась твердо, несмотря на гнев Квентл, и не выказывала 
ни малейшего страха. Ее сверкающие серые глаза не выражали ничего. Она вскинула 
руку и словно бы потянулась к лицу Квентл, будто желая дать ей пощечину. Когда 
змеи из плети переключились с Джеггреда на нее, шипя и щелкая зубами возле 
кончиков ее пальцев, она отдернула руку.
— Прошло то время, — процедила Квентл сквозь стиснутые зубы.
Данифай вздохнула и улыбнулась.
— Я мечтаю лишь увидеть, как вы выполните ваше предназначение, настоятельница 
Арак-Тинилита, — сказала она, — и исполнить волю Паучьей Королевы.
Пока Фарон мысленно анализировал ее ответ на предмет скрытых значений, Квентл 
ответила:
— Всем нам известно, какова воля Паучьей Королевы. Так же как все мы знаем, кто 
будет ее Избранной. Называть имя нет необходимости. Знаки укажут на Йор'таэ. 
Пусть каждый понимает их, как ему угодно. Но печальная судьба ожидает того, кто 
ошибется в их толковании.
Прекрасное лицо Данифай осталось непроницаемым, но она выдержала взгляд Квентл.
— Воистину печальная, — отозвалась она.
Квентл бросила на Данифай последний взгляд и повернулась к дреглоту:
— Теперь ты, Джеггред. У тебя была возможность еще раз обдумать свое поведение. 
Не хочешь ли ты теперь сказать мне что-нибудь?
Фарон с трудом смог сдержать усмешку, Квентл Бэнр прибыла во владения Ллос 
другим человеком. Она не была больше той шепчущей, неуверенной в себе женщиной, 
которая общалась только со своей плетью; она снова стала настоятельницей 
Арак-Тинилита, которая вела их от самого Мензоберранзана, Первой Сестрой самого 
могущественного Дома во всем городе.
В этот миг, подумалось Фарону, она даже более сексуально привлекательна, нежели 
Данифай.
В следующий момент он понял, что слишком долго находится вдали от своих наемных 
шлюх.
Джеггред, должно быть, тоже почувствовал перемену, происшедшую с его теткой. 
Если бы Фарон способен был пожалеть кого-нибудь в этой жизни — что было, 
разумеется, не так, — он, наверное, пожалел бы дреглота. Вместо этого он находил 
явное замешательство Джеггреда забавным и вполне заслуженным. Полудемон отдал 
свою преданность Данифай и теперь пожинал плоды этой ошибки. Квентл этого не 
простит.
Джеггред начал было говорить, но Данифай, продолжая смотреть на Квентл, качнула 
головой, всего один раз, едва заметный жест, который заставил дреглота умолкнуть 
так же эффективно, как заклятие молчания.
— Спокойнее, — приказала Данифай.
Джеггред съежился и ответил Квентл:
— Нет… тетя.
Он не смотрел ей в глаза. Четыре его руки бессильно повисли, взгляд уткнулся в 
землю.
Фарон оценивающе приподнял бровь. Джеггред напомнил Квентл об их родственных 
отношениях; вероятно, он сумеет и впредь не раздражать верховную жрицу, при этом 
ничем не возразив тому, на что намекала Данифай. Наверное, полудемон был не 
совсем ослом, только наполовину.
В то время как ее плетка неусыпно следила за Данифай и Джеггредом, Квентл 
обратилась к Фарону, оскорбительным для Данифай образом повернувшись к ней 
спиной.
— А ты, Мастер Магика, — спросила она, — есть ли у тебя какие-либо мысли по 
этому поводу?
Фарон знал, что на самом деле она вовсе не желала услышать его мнение: в конце 
концов, он был всего лишь мужчина. Она хотела, чтобы он продемонстрировал свою 
лояльность. Он подумал было, не уклониться ли от ответа, но быстро решил не 
делать этого. Дом Бэнр был Первым Домом Мензоберранзана; Громф Бэнр — его 
начальник; Квентл Бэнр была или скоро должна была стать Избранной Ллос. Время 
уверток кончилось. Может быть, в награду за откровенность Квентл позволит ему 
убить Джеггреда.
— Госпожа, — заговорил он, и то, что он использовал это слово, уже было ответом 
на вопрос Квентл, — похоже, мастер Хьюн покинул нас.
Квентл одобрительно улыбнулась.
Данифай с ненавистью зыркнула на него из-за спины настоятельницы Арак-Тинилита. 
Джеггред облизнул губы, взгляд дреглота явно сулил магу изрядные неприятности.
— Хьюн сделал свое дело, Мастер Миззрим, — заявила Квентл, — и теперь его 
отсутствие не имеет значения. — Она вновь повернулась и взглянула на Джеггреда и 
Данифай. — Все перед своим концом послужат замыслу Ллос. Все.
— Весь мир — ее жертва, — отозвалась Данифай.
Квентл снисходительно улыбнулась, развернулась на пятках и, отойдя на несколько 
шагов, оглядела местность. Она коснулась священного символа Ллос и прошептала 
молитву. Четыре змеи следили через ее плечо за бывшей пленницей и дреглотом. 
Одна, К'Софра, застыла у нее над ухом.
Данифай бесстрастно смотрела в спину Квентл, потом отвернулась и презрительно 
усмехнулась Фарону.
— Ты глупец, как всегда, — знаками показала она.
Фарон ответил на это лишь ухмылкой, которая, он знал, выводила его противников 
из себя.
Джеггред тоже свирепо уставился на Фарона. Фарон встретился с ним взглядом и 
наигранно улыбнулся.
Маг окинул взором выжженное пространство и обратился к Квентл:
— Не слишком-то гостеприимно, не правда ли, госпожа? Я думаю, возможно, мастер 
Хьюн проявил беспримерную мудрость, уклонившись от этой части нашей маленькой 
прогулки.
Квентл не сказала ни слова.
— Надо было мне убить этого наемника и съесть его сердце, — рыкнув, проворчал 
Джеггред.
В этих словах Фарон увидел возможность еще раз подчеркнуть свою лояльность 
Квентл. Он воспользовался ею, зная, что манипулировать дреглотом несложно.
— Съесть его сердце? — переспросил он. — Как ты сделал это с Мастером Аргитом?
Полудемон оскалил клыки в усмешке.
— В точности как с Аргитом, — ответил дреглот, причмокнув губами. — Кровь его 
сердца была восхитительной.
В углах рта Джеггреда показались желтоватые струйки слюны и закапали на камни.
Смерть Рилда Аргита вовсе не заботила Фарона, но он мог использовать ее, и 
Джеггреда тоже, чтобы привлечь внимание Квентл. Кроме того, он получал 
удовольствие, подкалывая полудемона.
— Наверняка ты не настолько слаб умом, чтобы полагать, будто смерть Мастера 
Аргита задевает мои чувства? — спросил Фарон.
Джеггред зарычал, сжал кулаки и шагнул к нему. — Я тем не менее, — продолжил 
Фарон, — потрясен тем, что одной из твоих убогих извилин ведомо такое слово, как 
«восхитительно». Великолепно, Джеггред. По крайней мере хоть что-то из 
сказанного тобой за эту ночь приличествует члену Дома Бэнр.
Квентл издала короткий смешок, и Фарон понял, что достиг своей цели.
Джеггред дернулся вперед, выставив перед собой боевые руки. Данифай вцепилась 
ему в гриву и удержала дреглота, не сводя глаз с Фарона.
— Держи себя в руках, Джеггред, — велела Данифай, ее голос и лицо были спокойны, 
как море в штиль, — Игра Мастера Миззрима очевидна для всех, кроме полных 
глупцов.
Это последнее, понял Фарон, предназначалось для Квентл.
— Но прежде я добуду еще одно сердце, — посулил Джеггред Фарону, хотя вырываться 
из рук Данифай не стал.
Фарон прижал ладонь к груди, словно зажимая воображаемую рану.
— Ты ранишь мою душу, Джеггред, — заявил он. — Я делаю комплимент твоему 
интеллекту, и что я получаю за это? Угрозу насилия. — Он перевел взгляд с 
дреглота на Квентл, словно ища поддержки. — Я безмерно огорчен. Госпожа, ваш 
племянник — неучтивое животное.
Квентл повернулась к ним:
— Довольно. Следуйте за мной. Ллос зовет.
Она медленно двинулась вниз с холма. Данифай шепнула что-то Джеггреду и 
выпустила его гриву.
— Вам следует быть осторожнее, Мастер Миззрим, — обратилась она затем к Фарону. 
— Моя рука все больше устает держать поводок, и вещи могут оказаться не столь 
очевидными, как вы полагаете.
Фарон вновь одарил ее своей ухмылкой.
— Я всегда осторожен, госпожа Данифай, — ответил он, с нарочитой обдуманностью 
выбирая обращение к ней. — А вещи таковы, каковы они есть. Это тоже очевидно для 
всех, кроме полных глупцов.
Данифай промолчала, но челюсти ее сжались. Она отвернулась и последовала за 
Квентл.
Фарон и Джеггред остались одни на вершине холма.
Дреглот испепелял мага взглядом. Его широкая грудь вздымалась и опадала, с 
обнаженных клыков капала слюна. Даже на расстоянии пяти шагов Фарон уловил запах 
зловонного дыхания дреглота и поморщился.
— Ты высокомерный дурак, — заявил дреглот. — И наш разговор не окончен. Я все 
равно попирую твоим сердцем еще до того, как все это закончится.
Без страха Фарон шагнул навстречу громадному дреглоту, держа в голове наготове 
слова заклинания, которое разом содрало бы с Джеггреда шкуру.
— Без сомнения, от этого твое дыхание улучшится, — заметил он.
С этими словами он прошел мимо дреглота.
Он чувствовал, как глаза Джеггреда прожигают дыры в его спине, и ощущал недобрые 
взгляды восьми звезд, висящих в небе.
С приличествующей поспешностью он заторопился вслед Квентл и Данифай. Джеггред 
шел за ним, Фарон слышал его дыхание и тяжелую поступь в пяти шагах позади себя.
— Теперь, когда мы здесь, куда именно мы должны идти? — поравнявшись с Квентл, 
спросил он.
Квентл взглянула на небо, на светящийся поток душ, сияющий, будто украшенный 
драгоценными камнями свод пещеры Мензоберранзана.
— Мы последуем за душами к Ллос, — ответила она.
— И?.. — осмелился задать вопрос маг.
Квентл остановилась и гневно уставилась ему в лицо. Змеи в ее плетке высунули 
жала.
— И?.. — перепросила она.
Фарон уставился в землю, но повторил:
— И что, госпожа? Ллос призывает свою Йор'таэ, но что Йор'таэ должна будет 
делать?
Некоторое время Квентл молчала. Фарон поднял взгляд и увидел, что верховная 
жрица смотрит не на него.
— Госпожа? — напомнил он.
Она очнулась.
— Простого мужчины это не касается, — ответила настоятельница Арак-Тинилита.
Фарон поклонился, мозг его стремительно соображал. Хотел бы он знать, известно 
ли даже Квентл, что же должна будет делать Йор'таэ и что такое приключилось с 
Ллос. Возможность того, что и она этого не знает, тревожила его.
Квентл больше ничего не добавила, и они пошли дальше.
Фарон оглянулся и встретился глазами с Данифай. Она облизнула губы, улыбнулась и 
накинула на голову капюшон плаща.
ГЛАВА 4 

Вокруг Громфа с треском пылали пожары. Черный дым поднимался в небо, застилая 
Базаар сюрреалистическим туманом. Покинутые лавки и палатки лежали грудами 
обугленных развалин. Черные застывшие фигуры торговцев-дроу, обращенных в камень 
прикосновением личдроу Дирра, принявшего форму каменного же великана, валялись 
тут и там, будто отливки из металла. Некоторые из окаменевших дроу расплавились, 
как свечной воск, от жара при взрыве магического посоха; их уже не оживить во 
плоти. Громф не стал дальше размышлять об их судьбе.
Широкие глубокие борозды, оставшиеся после бившегося гиганта, уродовали ровную 
площадь Базаара.
Громф, все еще оглушенный уничтожением посоха, сидел, обмякнув, на холодном 
каменном полу, вытянув перед собой ноги. От его одежд поднимался дым. Мысли его 
двигались медленно; все чувства притупились.
Притупились, однако не настолько, чтобы он не ощущал боли. Огромной боли.
Его тело было сильно обожжено. Ему казалось, будто миллионы игл пронзают его 
кожу, словно его погрузили в кислоту. Его недавно откушенная нога еще не до 
конца приросла на место, и бедро тоже полыхало болью. Его немагическая одежда — 
к счастью, ее было на нем немного — прикипела к коже, превратив ее в подобие 
сплава из горелого мяса и ткани. Можно себе представить, как должно выглядеть 
его ничем не защищенное лицо. Удивительно, что он вообще может видеть. Должно 
быть, он закрыл глаза — глаза своего пленника из Аграч-Дирр — перед взрывом.
В руках он держал два обуглившихся обломка. Он уставился на них, тупо размышляя 
об их предназначении. Внешне они напомнили ему его собственные руки — тонкие и 
обгоревшие почти до неузнаваемости. Ему понадобилось некоторое время, чтобы 
сообразить, что это такое — остатки магического посоха.
С гримасой он оторвал остатки пальцев от дерева и позволил обломкам посоха со 
стуком упасть на землю.
Не видя на площади никого, кроме Нозрора, который сидел на корточках рядом с ним 
и нервно кудахтал, Громф на какой-то безумный миг решил, что уничтожение посоха, 
должно быть, истребило все живое в Мензоберранзане.
Глупость этой мысли заставила его улыбнуться, и он мгновенно пожалел даже об 
этом маленьком движении. Обуглившаяся кожа на его губах треснула, причинив ему 
новую мучительную боль. Теплая жидкость начала сочиться из раны прямо в рот. От 
боли он лишь слабо зашипел.
Громфу было не привыкать к боли. Если он сумел выдержать, когда его собственная 
любимая домашняя крыса выела ему глаза, а гигантская сороконожка откусила ноги, 
он сможет перетерпеть и несколько ожогов.
— Архимаг? — окликнул Нозрор. — Вам помочь?
Пухлый Мастер Магика протянул руку, словно намереваясь поддержать Громфа.
— Не трогай меня, болван! — прошипел Громф обугленными остатками губ. В рот ему 
затекло еще немного крови. Из вскочивших на местах ожогов пузырей сочился гной.
Нозрор отпрянул столь поспешно, что едва не опрокинулся.
— Я… я только хотел помочь вам, Архимаг, — запинаясь, пробормотал он.
Громф вздохнул, сожалея о своей грубости. Не в его правилах было позволять 
эмоциям управлять словами. Кроме того, в голове у него начал складываться план, 
как поступить с тем, что осталось от личдроу. И теперь, когда Фарон находится на 
Дне Дьявольской Паутины, Нозрор понадобится Громфу.
— Конечно, Нозрор, — сказал Громф. — Мы должны дать кольцу еще немного времени, 
чтобы оно сделало свое дело.
— Да, Архимаг, — отозвался Нозрор.
Громф знал, что магическое кольцо, которое он носил, должно исцелить его плоть. 
Процесс этот проходил болезненно, медленно и вызывал жуткий зуд, но он был столь 
же неотвратим, как подъем огня вверх по колонне Нарбондели. Без сомнения, Громф 
мог бы воспользоваться всеми выгодами исцеляющего заклинания — которое его 
сестры, судя по всему, опять могли творить, — но его и так слишком уязвляло, что 
Триль уже однажды спасла его. Личдроу ударил Громфа, обратил его в камень, и он 
погиб бы или остался бы статуей навечно, если бы не вмешательство сестры.
Нет, он не станет просить ни ее и никого из жриц Дома Бэнр об исцелении или о 
какой бы то ни было иной помощи. Благосклонность Ллос снова с ними. Скоро все 
встанет на свои места, и Громф не желал быть обязанным жрицам Паучьей Королевы 
больше, чем того требовала крайняя необходимость. Он слишком хорошо знал, какова 
будет цена. Вместо этого он лучше пострадает на несколько мгновений дольше, пока 
кольцо врачует его тело.
«Я рад, что вы живы, Архимаг», — сообщил Прат у него в мозгу. Как оказалось, 
заклинание телепатии все еще действует.
«Разделяю твою радость, Прат, — ответил Громф. — А теперь помолчи».
Голова Громфа болела, и слушать болтовню ученика у себя в мозгу ему было все 
равно что получить кинжал между глаз.
На несколько мгновений у него принялась зудеть вся кожа разом. Лишь с трудом ему 
удалось подавить желание почесаться. Еще несколько минут спустя отмершая плоть 
начала отваливаться с его тела, а на ее месте принялась расти новая, здоровая 
кожа.
— Архимаг? — позвал Нозрор.
— Еще несколько секунд, — ответил Громф сквозь стиснутые зубы.
Он глядел, кривясь от боли, как короста обугленной кожи сыплется с его тела, 
рисуя на земле его силуэт. Громф представил себя одним из пауков Ллос, который в 
процессе линьки покидает свою старую шкуру и из его мертвой оболочки появляется 
более крупное, более сильное тело. Схватка с личдроу стала для него тяжелым 
испытанием, но в конце концов он не был побежден.
Разумеется, напомнил он себе, битва еще не закончена.
Когда он почувствовал, что готов, когда большая часть отмершей кожи ссыпалась с 
него и лежала на камнях Базаара нелепой кучкой, он протянул все еще хрупкую руку 
Нозрору:
— Ну-ка, помоги мне встать.
Нозрор взял его за руку и помог подняться на ноги.
Еще мгновение Громф цеплялся за него, собираясь с силами, пробуя 
регенерировавшую ногу, следя за последними остатками боли.
Нозрор замер в ожидании рядом, заботливый, точно повивальная бабка, но не 
прикасаясь к нему.
— Я вполне способен держаться на ногах, — сказал Громф, но не был уверен, что 
это так.
— Конечно, Архимаг, — ответил Нозрор, но продолжал держаться поблизости.
Громф сделал глубокий вдох и заставил себя распрямить дрожащие колени. 
Отобранными у Дирра глазами он оглядел руины вокруг, оглядел весь город.
За исключением дымящихся развалин Базаара, центр города не пострадал от осады. 
Огромный шпиль Нарбондели по-прежнему сиял, возвещая наступление очередного дня 
в жизни Великого Мензоберранзана. Громф не мог вспомнить, зажег ли его он или 
кто-то другой.
Он склонил голову набок и спросил Нозрора:
— Я зажигал Нарбондель на этот раз?
— Архимаг? — не понял Нозрор.
— Не важно, — ответил Громф.
Лишь опустевшие главные улицы Мензоберранзана свидетельствовали о том, что город 
приведен в состояние боевой готовности. На обычно многолюдных улицах было тихо, 
как на кладбище. Мензоберранзан направил большую часть своих войск в Темные 
Владения, к Донигартену и к Брешской крепости. Центра города не коснулись иные 
сражения, кроме битвы между Громфом и личдроу.
Но эта битва почти сровняла с землей Базаар.
Громф повернулся и поглядел в сторону гигантской лестницы, что вела к Брешской 
крепости. Там, наверху, находился становой хребет силы Мензоберранзана, триада 
институтов, тысячелетиями поддерживавших его могущество и жизненную силу: 
Арак-Тинилит, Магик и Мили-Магтир.
Силуэты учебных зданий вырисовывались на фоне вспышек, разрывов и дыма. Дергары 
продолжали напирать с севера с прежней силой. Громф знал, что каждое из этих 
учебных заведений пострадало и горело от зажигательных бомб, но он знал также, 
что все они держатся.
И вскоре дергары обнаружат, что на помощь обороняющимся пришли заклинания жриц 
Ллос, усиливая их контратаки и воскрешая павших.
— Дергары упрямы, — сказал Нозрор, проследив за его взглядом.
— Более вероятно, что они в неведении насчет возвращения Ллос, — ответил Громф. 
— Но, упрямые или несведущие, вскоре они будут мертвы.
Для Громфа сражение за город было уже выиграно. Осада Мензоберранзана скоро 
окончится. Он позволил себе испытать мгновенное удовлетворение. Он выполнил то, 
что было ему предназначено, и его город будет жить.
— Согласен, — отозвался Нозрор. — Теперь это лишь вопрос времени.
Громф повернулся и посмотрел на другую сторону пещеры, где возвышалось плато 
Ку'илларз'орл. Если Магик, Арак-Тинилит и Мили-Магтир были становым хребтом 
Мензоберранзана, то великие Дома с Ку'илларз'орл были сердцем города.
На плато выстроились Дом за Домом, и Дом Бэнр главенствовал среди них и по 
величине, и по силе. На склоне, едва различимые с такого расстояния, притаились 
в тени Дома Бэнр крепости других великих городских Домов — Миззрим, Хорларрин, 
Фэн Тлаббар, даже Аграч-Дирр.
Глаза Громфа сузились, когда взгляд его упал на сталактитовую стену 
изменнического Дома. Замок Дирр время от времени освещали вспышки и разрывы 
магической энергии. Осада, которую вели маги Хорларрин, продолжалась. Громф 
полагал, что так будет и дальше. Теперь, когда к Ясраене и ее подручным жрицам 
вернулась сила Ллос, осада может оказаться делом весьма долгим. — Хорларрин тоже 
упрямы, — сказал Громф.
— И жадны, — добавил Нозрор. — Если Дом Аграч-Дирр будет побежден и изгнан из 
Верховного Совета… — Он умолк.
Громф кивнул. Без сомнения, Дом Хорларрин надеется после гибели Аграр-Дирр 
занять его место в Совете.
— Падение Дома Дирр тоже лишь вопрос времени, — заметил Нозрор.
Громф снова кивнул:
— Но я не могу ждать.
Он полагал, что внутри Дома Аграч-Дирр находится филактерия: амулет личдроу, 
вместилище бессмертной сущности лича. Громф должен был найти и уничтожить ее, 
если он хотел окончательно и бесповоротно уничтожить личдроу. Иначе уцелевшая 
сущность неумершего мага, заключенная в филактерии и направляемая неумирающей 
волей Дирра, вновь возродит себя и обретет новое тело в течение шестидесяти 
часов. Если это случится, битва между личдроу и Громфом начнется вновь.
А у Громфа нет больше посоха силы, которым можно было бы пожертвовать ради 
победы.
На парапете стены крепости Аграч-Дирр взорвался очередной огненный шар.
— О чем ты думаешь теперь, Ясраена? — тихо спросил маг.
Громф знал, что Верховная Мать Дома Аграч-Дирр должна уже знать о поражении 
личдроу; вероятно, она даже теперь подглядывает за Громфом в магический 
кристалл.
Как и Громф, Ясраена должна понимать, что личдроу не до конца мертв до тех пор, 
пока — и если — цела его филактерия.
— Доверил ли он тебе ее тайну, Верховная Мать? — прошептал Громф.
— Архимаг? — переспросил Нозрор.
Громф проигнорировал его. Он думал о том, что вряд ли личдроу поделился с 
Ясраеной тем, где находится его филактерия. Он предполагал, что отношения между 
личдроу и Верховной Матерью должны были быть напряженными, такими же, как у 
Громфа и его сестры Триль. Вероятно, Ясраена знает о местонахождении тайника 
личдроу не больше, чем Громф. Но, как и Громф, Ясраена сначала станет искать его 
в своем собственном Доме, наиболее вероятном укрытии.
Громф понимал, что она, должно быть, уже ищет его. У него мало времени. Он 
должен отыскать способ проникнуть через оборонительные укрепления одного из 
великих Домов Мензоберранзана в тот момент, когда Дом этот находится в осаде и 
Верховная Мать и подчиненные ей жрицы — все до одной вновь вооруженные 
заклинаниями, дарованными им Ллос, — ожидают его появления.
Он едва не рассмеялся. Едва.
— Пошли, Нозрор, — сказал Громф, — Мы возвращаемся в мой рабочий кабинет. Война 
за город выиграна, но осталась еще битва-другая, в которых нам надо сразиться.
«Прат, — передал он мысленно юному ученику из Дома Бэнр, — жди нас в моем 
кабинете».
Ясраена стояла над мраморной чашей для прорицаний и смотрела, как образ Громфа 
Бэнра задрожал и растаял, когда он и его спутник-маг телепортировались с 
разрушенной торговой площади. Личдроу нигде не было и следа. Тело неумершего 
мага было полностью уничтожено.
Но не его душа, напомнила она себе, не его сущность, и это напоминание давало ей 
надежду.
Хотя сердце оглушительно стучало, Ясраена сохраняла внешнее спокойствие. Теперь, 
когда личдроу… отсутствует, она была истинной и единственной главой Дома 
Аграч-Дирр. Выказывать свою тревогу непозволительно.
Две из ее четырех дочерей, Ларикаль и Эсвена, Третья и Четвертая Дочери Дома и 
обе низшие жрицы Ллос, стояли по обе стороны от нее. Ее Первая и Вторая Дочери 
были заняты: они наблюдали за обороной Дома против осаждающих его сил Хорларрин, 
так что именно Ларикаль и Эсвене выпало напрячь весь свой ум и следить за 
врагами Дома. Обе они были выше Ясраены, а Ларикаль — еще и крупнее, но ни одна 
не была столь крепко сложена, как их мать. Однако обе унаследовали честолюбие 
Ясраены. Обе были так же преисполнены решимости, как и любая жрица-дроу, любой 
ценой пробиться в лидеры своего Дома.
В кабинете, по другую сторону чаши, стояли также трое мужчин. Все они были 
выпускниками Магика и учениками личдроу. Казалось, поражение бессмертного 
повелителя ошеломило их. Бессильно опущенные руки их вяло свисали из рукавов 
пивафви. Ясраена видела страх в их позах, неуверенность в их красных глазах под 
капюшонами. Ей это было отвратительно, но ничего лучшего от мужчин она и не 
ожидала.
— Архимаг укрылся в своем кабинете, — сказала Ларикаль. — Там мы не можем видеть 
его.
Ясраена сорвала свое недовольство на дочери:
— Ты говоришь об очевидном так, будто изрекаешь некую мудрость. Молчи, пока не 
сможешь сказать что-нибудь полезное, дура.
Тонкогубый рот Ларикаль сжался от злости, но ее темно-красные глаза уставились в 
пол. Мужчины-маги тревожно зашевелились, переглядываясь украдкой. Ясраена с 
такой силой стиснула в руке свой жезл со щупальцами, что у нее заболели пальцы. 
Она задушила бы личдроу собственными руками, окажись он перед нею.
Полюбуйтесь, до чего его интриги довели ее Дом!
Она уставилась в темную воду в каменной чаше и задумалась.
Сражение за город окончено или будет окончено вскоре. Когда великие Дома соберут 
своих жриц — жриц, вновь способных творить заклинания, — накал боя быстро пойдет 
на спад. Дергары и танарукки будут разгромлены. Ее Дом останется один против 
объединенной силы всего Мензоберранзана.
Несмотря на отчаянную ситуацию, Ясраена старалась не терять надежды. В конце 
концов, за прошедшие столетия Дом Аграч-Дирр в одиночку уничтожил несколько 
знатных Домов, под управлением ее и ее сестры Ауро'пол, прежней Верховной 
Матери. Дом Дирр умеет сражаться.
Она быстро проанализировала другие возможности.
Она может бежать из города, но куда? Стать бездомной бродягой, скитающейся по 
Подземью или далеким Уровням с протянутой рукой? Эта мысль повергла ее в ужас. 
Она Верховная Мать Дома Аграч-Дирр, одного из великих Домов Мензоберранзана, а 
не какая-то нищенка!
Нет, она будет жить или умрет вместе со своим Домом. Она выдержит осаду, найдет 
способ сделать свой Дом полезным другому великому Дому и в конце концов 
договорится о перемирии. Разумеется, Дом Аграч-Дирр заставят выйти из Верховного 
Совета и на несколько веков покроют позором, но она и ее Дом будут жить. Это ее 
единственная цель. Придет время, Дом поднимется и вернется в Совет.
Но для того чтобы претворить в жизнь этот план, ей нужен личдроу. Без него Дом 
долго не продержится в осаде. Она знала, что неумерший маг спустя часы 
возродится, если будет цела его филактерия.
К несчастью, никто, похоже, не знал точно, где она может быть. Прорицания 
Ясраены были не способны обнаружить ее, хотя она пришла к выводу, что филактерия 
должна находиться где-то в Доме Аграч-Дирр, — практически вся жизнь личдроу 
протекала в Доме. Он не стал бы прятать ее где-то в другом месте. Ясраена 
понимала, что Громф Бэнр придет к тому же заключению и явится за ней. Она должна 
найти ее первой или, по крайней мере, помешать Громфу Бэнру отыскать ее. Чтобы 
сделать это, ей необходимо знать, что делает Громф Бэнр в каждый конкретный 
момент.
До этого прорицаниям ее дочерей и магов Дома не удавалось проникнуть за защиту, 
установленную вокруг кабинета Громфа в Магике, несмотря на многочисленные 
попытки. Но они должны отыскать способ сделать это, значит, они его отыщут. 
Ясраене необходимо знать, когда Архимаг нагрянет сюда.
Она взглянула поверх чаши на Геремиса, немолодого, плешивого ученика-личдроу. В 
этот миг его лишенная растительности лысина раздражала ее до невероятности.
— Поройся в памяти насчет любых зацепок, Геремис, — приказала она. — Или я 
вытряхну из тебя мозги и собственными руками протру их через сито. Где личдроу 
мог спрятать свою филактерию?
Заметно дрожа, Геремис покачал головой, избегая встречаться с ней взглядом:
— Верховная Мать, личдроу ни с кем не делился этим. Пожалуйста. Наши прорицания…
— Довольно! — вскричала Ясраена, топнув ногой по каменному полу. — Время для 
извинений прошло. Ларикаль, вы с Геремисом соберете команду и обыщете Дом. 
Вручную, хоть носом землю ройте, если будет нужно! Может, обычный обыск сумеет 
сделать то, чего не могут заклинания. Информируйте меня каждый час.
Она знала, что Геремис порой делит постель с Ларикаль. Оба были уродливы, и от 
мысли об их совокуплении ее затошнило.
— Да, Верховная Мать, — ответила Ларикаль, не осмеливаясь возражать. И приказала 
Геремису: — Следуй за мной, мужчина.
Оба поспешили прочь из комнаты прорицаний, спеша убраться подальше от гнева 
Ясраены.
Когда они ушли, Ясраена взглянула на Эсвену:
— Ты найди способ проникнуть за защиту вокруг кабинета Громфа Бэнра в Магике. — 
Она оглядела двух оставшихся мужчин, глуповатых магов средних лет; она даже не 
знала их имен. — Вы двое, поможете ей. И укрепите нашу собственную защиту. Если 
вы не сумеете проникнуть за защиту Архимага или если эта мразь из Дома Хорларрин 
пробьет нашу, я буду недовольна.
Ее угроза повисла в воздухе.
Один из мужчин откашлялся и начал:
— Верховная Мать…
Ясраена взмахнула жезлом со щупальцами. Две черные, будто резиновые, руки на 
конце жезла метнулись вперед и обернулись вокруг шеи мага. Он поперхнулся и 
ухватился за щупальца. Его красные глаза широко раскрылись; губы его двигались, 
но из них не доносилось ни звука. Ясраена мысленно приказала жезлу крепче 
сдавить шею мужчины.
— Ты будешь говорить, лишь когда я прикажу тебе, — бросила она и посмотрела в 
лицо другому мужчине. Он избегал ее взгляда. — Как я уже сказала, время 
извинений прошло. Делайте то, что нужно делать.
Эсвена следила за происходящим с холодной улыбкой.
Свободной рукой Ясраена хлестнула дочь по губам. Младшая жрица отшатнулась, с 
ненавистью глядя на мать. На губе у нее выступила кровь.
— Не смей улыбаться в моем присутствии! — рявкнула Ясраена. — Судьба нашего Дома 
висит на волоске. Своими жалкими развлечениями будешь забавляться, когда мы 
победим наших врагов.
Эсвена отерла кровь с губ и опустила взгляд.
— Прости меня, Верховная Мать, — произнесла она.
Ясраена понимала, что это извинение неискренне, но ничего другого и не ожидала. 
Она велела жезлу отпустить мужчину. Он повалился на колени рядом с чашей для 
прорицаний, хватая ртом воздух и задыхаясь.
— Мы все будем жить или умрем с этим Домом, — провозгласила Ясраена. — Если я 
только заподозрю измену или недостаток старания, с вас заживо сдерут шкуру, 
потом воскресят и освежуют еще раз. И так будет продолжаться, пока не уляжется 
мой гнев. Можете не сомневаться, что так и будет.
Она посмотрела на дочь и увидела в ее глазах неподдельный страх. Мужчины 
всячески старались продемонстрировать свою покорность.
— Продолжайте попытки увидеть, что происходит в кабинете Архимага, — велела 
Ясраена, — и не останавливайтесь, пока не преуспеете в этом. Громф Бэнр придет 
сюда, и я должна знать когда. Я буду проверять вас каждый час.
Она повернулась, чтобы покинуть комнату прорицаний, и тут Дом сотрясла дрожь, 
результат очередной атаки Хорларрин.
Благодаря магическим амулетам у нее была телепатическая связь с Первой и Второй 
дочерьми.
«Аниваль, что происходит?» — мысленно осведомилась она.
«Состоящие из огров ударные части Хорларрин, вооружившись усиленным магией 
тараном, попытались взломать ворота, — раздался спокойный ментальный голос ее 
Первой Дочери. — Все они мертвы, а таран уничтожен. Защита выстояла, и Хорларрин 
не сумели захватить даже ров. Кажется, они перегруппируются. Возможно, вскоре к 
ним присоединится еще какой-нибудь Дом, Верховная Мать».
Ясраена понимала это.
«Очень хорошо. Продолжайте и держите меня в курсе».
Ясраена не знала, как долго ее Дом сможет противостоять непрерывной осаде магов 
Хорларрин. Магическая защита и оборонительные заклинания охраняли ров, мост и 
адамантовую стену замка: некоторые из них накладывала Ясраена, другие — ее 
предки, многие — личдроу, но любую защиту можно сокрушить. До сих пор Хорларрин 
это не удалось, но раньше или позже, если у них будет достаточно времени, они, 
вероятно, сделают это.
Ясраена безмолвно молила Ллос, чтобы защита выдержала еще немного, столько, 
чтобы личдроу сумел заново воплотиться и снова встать на ее сторону. Это все, 
что ей нужно, чтобы спасти Дом. Кроме…
Возможно, есть и другой путь. Он уязвлял ее гордость, но зато мог спасти ее Дом.
Она должна связаться с Триль Бэнр. По крайней мере она, возможно, сумеет 
выиграть для Дома дополнительное время.
Не говоря больше ни слова, Ясраена покинула своих жалких сородичей и направилась 
в свои комнаты. Выходя из комнаты прорицаний, она слышала, как Эсвена бранит 
мужчин-магов.
ГЛАВА 5 

Путь по каменистой, неровной равнине оказался трудным. Фарону и трем его 
спутникам все время приходилось обходить ямы, завалы и дымящиеся лужи кислоты. 
Они пробирались мимо каменных осыпей и воронок, между длинных черных башен 
окаменевших ног. Особенно Фарону не нравилось идти в тени каменных паучьих лап. 
У него было такое ощущение, что ноги в любой момент могут ожить и схватить их. 
На каменных конечностях было полно паутины и пауков, шныряющих по щелям и 
трещинам.
Ветер дул им в лицо, посвистывая в поющей паутине. Фарон взмок. Он чувствовал 
себя беззащитным.
— Госпожа, — обратился он к Квентл, — время идет, и может наступить рассвет. Мы 
под открытым небом.
У Фарона не было желания вновь оказаться под палящими лучами восходящего солнца, 
как уже случалось в Верхнем Мире.
Квентл не взглянула на него. Одна из ее змей — Фарон был уверен, что это Ингот, 
— на мгновение застыла возле ее уха. Квентл кивнула.
— Солнце над Паутиной Демонов взойдет, — отве тила она. — Но оно тусклое, 
красное и далекое. Тебе нечего бояться, Мастер Миззрим. При его свете нам будет 
так же легко идти, как ночью.
Джеггред фыркнул:
— Значит, змеи из плетки заполняют пробелы в твоем знании владения Паучьей 
Королевы, тетушка?
Данифай хихикнула, а может, это был кашель. Квентл ответила через плечо:
— Порой да, племянник. Они демоны, служащие мне, и им известно многое о Низших 
Уровнях, о чем я и велю им сообщать мне. Может быть, госпожа Данифай сумеет 
помочь нам недостающей информацией?
Верховная жрица остановилась, обернулась и взглянула на Данифай.
Бывшая пленница не стала снимать капюшон.
— Когда мне будет что добавить, — ответила она, — я это сделаю.
Квентл улыбнулась племяннику и пошла дальше.
— Может, нам следовало бы прибегнуть к заклинаниям, чтобы они перенесли нас, 
госпожа? — предложил Фарон Квентл, хотя и не очень представлял, куда они 
направляются.
Квентл покачала головой:
— Нет, маг. Это царство Паучьей Королевы, и она хочет, чтобы мы познали его. Мы 
будем идти, пока я не распоряжусь иначе.
Фарон нахмурился, но ничего не ответил. Конечно, он мог бы лететь, 
воспользовавшись кольцом Белшазу, но решил не злить Квентл. Для него Паутина 
Демонов была препятствием, которое нужно преодолеть. Для Квентл — это испытание 
веры, которое надо пройти. Хитрость здесь равносильна ереси.
На протяжении всего их пути восемь звезд Ллос таращились на них сквозь прореху в 
облаках, которая перемещалась вместе с ними по ночному небу. Фарон ощущал взгляд 
Паучьей Королевы, коловший ему спину, будто наконечники восьми копий. Голос Ллос 
— плач ветра в поющей паутине — гудел у него в ушах. Фарона все это просто 
бесило, но он держал свои мысли при себе.
В вышине над ними беззвучно текла вдаль река душ. В небе продолжали сиять 
водовороты силы, выплевывая все новые души умерших.
Фарона удивляло количество душ дроу. Он понимал, что все они должны были умереть 
уже после того, как Ллос умолкла. Откуда они все взялись? Сколько миров населено 
детьми Ллос? Он надеялся, что много. В противном случае он боялся по возвращении 
обнаружить, что в Мензоберранзане пусто, как в том месте, что у Джеггреда между 
ушей. И тот факт, что Громф перестал отвечать на его послания, не уменьшал его 
беспокойства. Возможно, Архимаг слишком занят в осажденном городе, чтобы 
отвечать, а может быть, Громф мертв.
Он покачал головой, отгоняя сомнения, и сосредоточился на том, что происходило 
вокруг.
Магические башмаки позволяли Фарону шагать и прыгать с большей легкостью, нежели 
остальные, но даже ему идти было непросто. Острые, как кинжалы, края каменных 
глыб, валуны размером с дом, крутые спуски, замаскированные ямы и целые поля без 
конца меняющих очертания каменных осыпей подстерегали на каждом шагу. Большая 
часть ям оказывалась на поверку затянутыми паутиной входами в туннели, 
змеившиеся в темноту подземелий. Фарон пришел к выводу, что ими, должно быть, 
проточен насквозь весь Уровень. Из темных глубин неслись гнилостная вонь и 
тихое, едва слышное пощелкивание каких-то насекомых. Фарону не хотелось думать о 
том, что, возможно, рыщет сейчас у них под ногами.
Через несколько часов пути они ненадолго остановились на краю ямы, диаметр 
которой был примерно равен размаху рук огра, чтобы перекусить грибным хлебом, 
сыром и вяленым рофьим мясом. Откуда-то из темных недр ямы донеслось неприятное 
пощелкивание. Пахнуло плесенью.
— Что это за звук? — спросил Джеггред с набитым мясом слюнявым ртом, 
перекрикивая шум ветра.
— Ты хотел сказать, что это за вонь, — поправил его Фарон. — Она почти столь же 
отвратительна, сколь твое дыхание, Джеггред. Это я тебе по-братски говорю.
Джеггред сверкнул на него глазами и впился в очередной кусок рофьего мяса.
— Это голос детей Ллос, — прошептала Данифай из-под капюшона.
— Я бы сказала, что это гнезда, — поучающе заявила Квентл и откусила кусочек 
вяленого мяса.
Она выставила перед собой плеть, и змеи вытянули головы в яму и зашипели.
Пощелкивание смолкло. В тот же самый миг ветер стих и плач поющей паутины 
оборвался. Ночь сделалась безмолвной.
Кожа Фарона покрылась пупырышками, все четверо застыли, уставившись в яму и 
ожидая, когда оттуда покажется ужас. Но ничего не произошло, и вскоре ветер 
возобновился, а с ним вместе и плач.
Фарон поспешно завершил трапезу и поднялся.
— Идем дальше? — спросил он.
Квентл кивнула, Джеггред напоследок набил полный рот рофятины, и они двинулись в 
путь, оставив яму позади. На ходу Данифай, глядя на Фарона, улыбалась из-под 
капюшона с нескрываемым презрением. Ее явно потешало, как неловко он себя 
чувствует на этом Уровне.
Фарон не обращал на нее внимания, он думал о том, что никогда даже представить 
не мог, что ему будет настолько не хватать Вейласа Хьюна. Без сомнения, 
проводник-наемник смог бы провести их по наименее трудному пути. Может, на самом 
деле Фарону не хватало Рилда, который, по крайней мере, был бы хорошим 
собеседником. А теперь Квентл и Данифай просто тащились в молчании вслед за 
душами, не обращая внимания на трудности пути. С Джеггредом же можно было 
разговаривать, лишь чтобы поиздеваться над ним.
Паутина была повсюду, ее становилось все больше и больше. Ею было окутано все, 
начиная от обычных сетей «черной вдовы» и до чудовищных, с толстенными нитями 
серебряных занавесей размером с кожаные паруса корабля хаоса. Башмаки Фарона 
были облеплены паутиной. Казалось, сам воздух, густой и щекочущий горло, был 
заполнен невидимыми нитями.
После еще нескольких изнурительных часов пути паутина облепила их всех наподобие 
кокона. Фарону приходилось ежеминутно стирать тонкие пряди с лица, чтобы иметь 
возможность дышать. Ему казалось, что весь этот Уровень был на самом деле 
гигантским пауком, который обматывает их всех коконами так медленно, чтобы они 
не почувствовали опасности до тех пор, пока не окажутся полностью спеленаты и 
неподвижны в ожидании укуса ядовитых жвал.
Фарон потряс головой и выбросил этот образ из головы.
Несмотря на множество огромных паутин, развешанных между валунами и скалистыми 
вершинами холмов, до сих пор Фарон видел лишь обычных пауков, самые маленькие — 
величиной с ноготь, самые крупные — размером с голову. Наиболее крупными из всех 
были поющие пауки с узкими туловищами и длинными лапами, хотя он понимал, что 
где-то должны быть и просто гигантские твари. Пауки сновали по, под и между 
всяким камешком и ямкой на земной поверхности. Земля просто кишела ими. Фарон 
решил, что создатели самых больших паутин, должно быть, таятся в туннелях под 
землей, где, как он надеялся, они и останутся, по крайней мере в ближайшее 
время. В качестве раздражителя ему вполне хватало и маленьких.
Хоть Фарон и знал, что ни одно мельчайшее существо не сможет проникнуть сквозь 
магическую защиту его заклинаний, кольцо Магика и волшебного пивафви, он не мог 
не вздрагивать от постоянного ощущения, будто по его коже кто-то ползет.
Данифай и Квентл, напротив, казалось, получали удовольствие, позволяя паукам 
свободно бегать по их коже и волосам. Джеггред, разумеется, обращал на пауков 
так мало внимания, как почти на все остальное, хотя даже полудемон старался по 
возможности не раздавить какую-нибудь из тварей при ходьбе.
Когда они пробирались через очередное поле, утыканное окаменевшими паучьими 
лапами, Фарон заметил какое-то движение недалеко от вершины самой высокой из 
башен. Он остановился и пригляделся, но движение больше не повторилось.
Из любопытства и отчасти от скуки Фарон активировал свое кольцо и взлетел. Он 
быстро поднялся в воздух к самому верху колонны. На лету он бросил взгляд вниз и 
увидел, что его спутники смотрят на него. Он знал теперь, какими все они должны 
казаться Ллос — маленькими и ничтожными.
Достигнув вершины каменной колонны, он остановился и завис в воздухе, держа в 
голове наготове слова заклинания.
Порывы ветра трепали его волосы и плащ. В небе над ним плыла вереница сияющих 
полупрозрачных душ, до самых нижних он мог бы дотянуться рукой. Души не 
отреагировали на его появление, и он тоже не стал обращать на них внимания. В 
воздухе крутились водовороты силы, рассыпая зеленые и синие искры. Повсюду плыли 
облака едкого дыма.
Квентл внизу кричала что-то, но он не мог расслышать ее из-за ветра. Тем не 
менее ему не составляло труда предположить, что она, видимо, говорит.
Он проигнорировал ее и сосредоточился на объекте своего любопытства.
На ровной вершине холма виднелись беспорядочные скальные выходы, словно паучью 
лапу, прежде чем она окаменела, разрубили на куски. С камней свисала густая 
паутина, укутывая их поверхность серебристым покрывалом.
Здесь, паря в небе Ллос вместе с мертвецами Паучьей Королевы, Фарон почувствовал 
себя неожиданно комфортно, словно погрузился в теплую ванну. Под ним 
простиралось Дно Дьявольской Паутины, огромное и чужое; над ним было чужое 
бескрайнее небо, но ему не было до этого дела. Ему подумалось, что, должно быть, 
почти уютно погрузиться в паутину, закутаться в ее тепло. Он поплыл вперед, 
отчаянно желая отдохнуть.
Фарон увидел, как там, среди нитей, бьется добыча — много добычи. Он не мог 
определить очертаний, поскольку все они были скрыты под слоями паутины. Та 
жертва, что была ближе к нему, наверное возбужденная его присутствием, 
извивалась, дергалась, и нити паутины слегка раздвинулись, явив миру открытый 
глаз.

Послание Алиисзы было для Каанира Вока подобно удару молнии. Слова ее все еще 
продолжали звучать у него в мозгу.
«Ллос призывает к себе своих мертвых. Она жива».
И больше ничего. Каанир ждал, что Алиисза вернется к нему, но ее не было, и с 
тех пор она больше не выходила с ним на связь. Ее поведение удивило его.
На миг он убедил себя, что демоница солгала насчет возвращения Ллос, но знал, 
что это самообман. Каанир не услышал фальши в ее ментальном голосе, а он знал ее 
достаточно хорошо, чтобы понять, когда она говорит неправду. Алю могла 
ошибиться, поэтому он должен проверить ее сообщение, но в глубине души он знал, 
что это правда. Вскоре ему и его людям придется иметь дело не только с воинами и 
магами Мензоберранзана, но и со жрицами Ллос. Множеством жриц.
Он уже предупредил Нимора о возвращении Ллос, однако дроу даже не поблагодарил 
его за информацию. «Неблагодарный осел», — подумал Каанир.
Если верить шпионам Каанира, Нимор сбежал из боя с Архимагом Мензоберранзана, 
предоставив личдроу Дирру разбираться с магом Бэнр одному. О подробностях ничего 
не сообщалось, но похоже, что маг Бэнр в конце концов победил. Предположительно, 
Базаар сровняли с землей, а многих жителей Мензоберранзана уничтожили или 
обратили в камень.
«По крайней мере хоть какая-то польза от личдроу», — подумал Вок.
Каанир оценивал свое положение. Во-первых, личдроу уничтожен, а Дом Аграч-Дирр 
окружен и находится в осаде. Во-вторых, Нимор Имфраэзл сбежал. В-третьих, что 
самое главное, Паучья Королева жива и ее жрицы снова могут творить заклинания.
Из всего этого следовал только один вывод, и этот вывод словно окутал его 
саваном.
Он проиграл битву за Мензоберранзан.
Понимание этого навалилось на демона-камбьюна тяжким грузом. Он должен был снова 
и снова мысленно повторять эти слова, прежде чем смог принять их.
Усевшись на роскошный диван в магической палатке, служившей ему штабом, он 
поднес к губам кубок с бренди и выпил. Он едва почувствовал вкус напитка, хотя 
обычно смаковал его сладость. Вок вздохнул, поставил кубок на стоящий рядом стол 
и снова откинулся на диванные подушки.
Он был так соблазнительно близок к победе. Так близок!
Его Карательный Легион хорошо дрался в туннелях вдоль юго-восточной границы 
Мензоберранзана и у Донигартена, среди рощ грибов-навозников. Он потерял сотню 
своих танарукков, но убил в полтора раза больше Дроу плюс к тому же несколько 
десятков их боевых пауков и несколько драйдеров. В какой-то миг казалось даже, 
что его танарукки прорвут оборонительные рубежи дроу, пробьются к угнездившимся 
на Ку'илларз'орл великолепным дворцам и возьмут в осаду сам Дом Бэнр.
Но потом он получил послание Алиисзы.
Ему не выиграть эту битву, он понимал это. Все, что ему оставалось, — 
постараться сберечь свою шкуру, а для этого нужно действовать быстро. Он не 
сомневался, что дроу и их жрицы уже теперь планируют контратаку.
К счастью, у Каанира Вока был план. Он использует Хоргара и дергаров, чтобы 
прикрыть отступление Карательного Легиона. Эти гнусные, бестолковые, 
переваливающиеся, точно утки, коротышки во время боев за город только и делали, 
что прятались за осадной стеной и кидали свои бомбы с огнем, зажигающим камни, в 
Брешскую крепость. Если воинству дергаров удалось занять и удержать хоть один 
обороняемый туннель, Каанир был бы сильно удивлен.
«По крайней мере теперь они пригодятся, — решил камбьюн. — Они умрут для того, 
чтобы я жил».
Он взял кубок и произнес глумливый тост:
— Благодарю тебя, Хоргар, маленький ты подонок. Да найдешь ты смерть столь же 
гнусную, сколь гнусен ты был при жизни.
Вок осушил кубок и улыбнулся. Лишь затем мысли его вновь обратились к Алиисзе.
Означает ли ее молчание, что она покинула его?
Он иронически фыркнул и пожал плечами. Его не заботило, если алю оставила его — 
их связь была лишь делом удобства, — но ему будет недоставать ее телесных 
прелестей. Однако его интересовали ее мотивы. Могла ли она влюбиться в этого 
мага-дроу, про которого рассказывала? Он отмел эту возможность и пришел к более 
вероятному объяснению: ее увлечение Мастером Магика переросло в страсть. Она 
часто очаровывалась всякими слабыми существами, точно так же как человеческие 
женщины очаровываются домашними животными.
В конечном итоге она вернется, решил он. Она уже покидала его и раньше, порой 
даже на десятилетия кряду. Но всегда возвращалась к нему. Ей была свойственна 
спонтанность, ему — упорядоченность. Тем не менее ее тянуло к нему, так что она 
будет отсутствовать недолго. Просто время от времени ей хочется новую игрушку. 
Что ж, Воку не жалко.
Он улыбнулся и пожелал Мастеру Магика здоровья. Алиисза способна довести до 
изнеможения.
Разумеется, маг должен что-то собой представлять, поскольку получается, что он и 
этот его сброд ухитрились разбудить Ллос. Каанир считал их путешествие дурацкой 
затеей, пока оно не дало реальных результатов.
Он вздохнул, поднялся, пристегнул расписанный рунами меч и прокричал наружу:
— Рогнак! Зайди ко мне.
Мгновения спустя его клыкастый, огромный как башня, покрытый красной чешуей 
заместитель раздвинул занавеси и вошел в палатку. Нагрудник Рогнака все еще был 
перемазан кровью. На толстой шее у него болталась тонкая цепочка с крючками, а 
на них — целая коллекция из больших пальцев дроу. Кааиир насчитал шесть.
— Повелитель? — спросил Рогнак.
Каанир жестом велел Рогнаку приблизиться.
— Ллос вернулась, — сказал он по-орочьи. — Скоро заклинания ее жриц укрепят 
оборону города.
Черные глаза Рогнака округлились. Несмотря на звериный облик, он был достаточно 
умен. Он понял скрытый смысл слов.
— Повелитель, — начал он, — что нам тогда…
Каанир вскинул руку и тихо зашипел, заставляя его умолкнуть.
— Мы переносим штаб обратно в Хеллгейтскую Башню, — сказал он. Камбьюн все еще 
не мог заставить себя назвать отступление отступлением. — Сообщи офицерам. Пусть 
для дроу это выглядит тактическим маневром с целью объединить наши силы перед 
контратакой.
Рогнак кивнул.
— А дергары? — спросил он, однако по его тону было ясно, что он уже угадал 
ответ.
Каанир подтвердил его догадку, ответив:
— Убей всю сотню или около того, что приданы нашему войску, но позаботься о том, 
чтобы ни слова об этом не дошло до Хоргара и его главных сил. Пусть себе 
продолжают атаковать Брешскую крепость.
— Хоргара с дворфами перебьют, когда жрицы Арак-Тинилита присоединят свои 
заклинания к тем силам, что защищают Академию, — заметил Рогнак.
Каанир кивнул, улыбнулся и добавил:
— Но эта последняя битва задержит дроу достаточно надолго, чтобы Легион смог 
далеко уйти от Мензоберранзана. Иди. Времени мало.
Рогнак хлопнул по нагруднику своих доспехов, крутнулся на пятках и выскочил из 
палатки.
На миг Кааниру захотелось, чтобы Алиисза была рядом. Он мог бы воспользоваться 
ее утешениями.

Фарон понял вдруг, что угодило в паутину.
Это была одна из душ, душа дроу.
Вероятно, остальные извивающиеся фигуры тоже были пойманными душами дроу. Должно 
быть, они летели слишком низко или же создатель паутины способен был хватать их 
прямо с неба. И возможно, это же самое существо с той же легкостью могло 
схватить на лету и самого Фарона.
Фарону не понравилась картинка, возникшая у него в мозгу при этой мысли.
Он тряхнул головой и внимательно оглядел камни, пытаясь высмотреть паука или 
паукообразное существо, которое сплело эту паутину, но не увидел ничего, кроме 
обреченных душ.
И все же что-то привлекло его внимание…
Пойманная душа неподалеку от него, видимо чувствуя его присутствие, забилась в 
сетях. Показалось лицо мужчины-дроу. Разевая рот в беззвучном вопле, душа не 
сводила с Фарона перепуганных глаз. Мужчина снова задергался и заставил 
задрожать всю паутину на вершине холма.
Словно подстегнутые этим шевелением, другие спеленатые души тоже забились 
отчаяннее. Тщетно. Паутина держала их крепко.
Внимание Фарона привлек очередной крик снизу, но он проигнорировал его.
С восторгом и ужасом Фарон призвал силу своего кольца из Магика, позволявшую ему 
увидеть скрытую магию и иные невидимые вещи. Как он и ожидал, паутина засияла в 
его глазах приглушенным красным светом. Эта вполне осязаемая паутина обладала 
магическими способностями, дававшими ей возможность ловить и удерживать 
нематериальные души. Фарон размышлял над тем, какая магия может стоять за таким 
заклинанием, когда обострившимся зрением заметил вдруг невидимое до этого 
существо, скорчившееся в центре паутины, рядом с одной из пойманных душ. Не 
считая восьми черных глаз посреди лица и клыков, торчащих наружу из-под губ, оно 
было отдаленно похоже на дроу, чье тело скрестили с паучьим и растянули на дыбе 
так, что оно стало вдвое длиннее обычного. Обнаженное, оно припало к нитям 
паутины, разглядывая Фарона, цепкие пальцы его были длиной с пол Фароновой руки. 
Из кожи торчали пучки коротких щетинистых волос. Время от времени по его телу 
пробегала дрожь, словно от боли. Изо рта текла отвратительная жидкость. В ногах 
зияли отверстия паутинных желез.
«Я вижу тебя», — подумал Фарон, вызвав из памяти заклинание.
Должно быть, он разглядывал существо на мгновение дольше, чем следовало. Оно 
поняло, что его увидели. Тварь разинула рот и устремилась по паутине к нему. При 
этом в голове Фарона зазвучал голос, разумный, убедительный голос, подкрепленный 
магией:
«Здесь отдых, здесь тепло. Подойди поближе».
Фарон чувствовал, как гипнотическое внушение обволакивает его мозг и извращает 
волю, но он не поддался зову и отлетел назад, одновременно произнеся заклинание.
Существо, шипя, прыгнуло вперед. Очутившись на краю паутины, оно сделало сальто 
в воздухе и развернулось ногами к Фарону. Из паутинных желез выстрелили нити 
паутины и ударили Фарона в грудь. Он едва ощутил прикосновение к своему телу, но 
нити, казалось, потянулись дальше, проникая в глубь него.
У мага перехватило дыхание. Ему казалось, что он разделился на две части, словно 
свернувшееся рофье молоко. Паутина вытягивала его душу из тела. Существо вновь 
зашипело и принялось тянуть.
Снова крики внизу. Гневный голос Квентл.
Фарон вновь сконцентрировался — едва-едва — и шепотом окончил заклинание. Магия 
придала его голосу силу, и этим голосом он произнес единственное решающее слово.
Магия заклинания разорвала в клочья нити паутины, прилипшие к Фарону, и ударила 
существо, словно молотом. Сила удара отбросила его обратно в паутину, где оно и 
осталось лежать неподвижно.
Пойманные души пытались вырваться на свободу из полуразрушенной паутины. 
Мужчина-дроу, что был ближе всех к Фарону, сумел, извиваясь, выпутаться из 
клейких нитей. Душа даже не взглянула на Фарона. Вместо этого она просто взмыла 
в небо, чтобы присоединиться к прочим душам на их пути к Ллос.
— Не стоит благодарности, — сказал ему вслед Фарон голосом, уже куда более 
похожим на его собственный.
Квентл внизу продолжала вопить.
Фарон потряс головой, прочищая мозги, и удостоверился в том, что избежал 
необратимых повреждений. Довольный этим, он извлек из плаща кожаную перчатку и 
произнес очередное заклинание.
Перед ним возникла огромная ладонь магической силы. По его мысленному приказанию 
она дотянулась до оглушенного паукообразного существа и крепко сжала его, 
особенно позаботившись удостовериться, что прядильные отверстия оказались 
зажатыми. Фарон сотворил еще одно заклинание, на время рассеяв присущую твари 
невидимость.
Фарон спускался, так сказать, с трофеем в руке. Остальные пойманные души он не 
удостоил даже взглядом.
— Что, во имя Девяти Кругов, ты там делал?! — воскликнула Квентл, едва башмаки 
Фарона коснулись камня.
Верховная жрица едва взглянула на существо, зажатое между огромными пальцами его 
магической руки.
— Занимался исследованиями, госпожа, — пояснил Фарон.
Прежде чем Квентл успела ответить, Данифай откинула капюшон и заявила:
— Я не слышала, чтобы ты спрашивал дозволения на свои исследования, мужчина. А 
также на то, чтобы убить одно из созданий Ллос.
Фарон сверкнул на Данифай глазами и, наверное, шагнул бы к ней, если бы не 
угрожающее ворчание Джеггреда.
— У меня нет привычки спрашивать вашего дозволения, госпожа пленница. А это 
создание на меня напало.
— Вам придется изменить свои привычки, Мастер Миззрим! — огрызнулась Данифай. Ее 
сузившиеся глаза были холодны. — Вы всего лишь средство для жриц Ллос, и ничего 
более. Ваше непослушание граничит с дерзостью и богохульством.
— Она права, — сказала Квентл, к изумлению Фарона. — В следующий раз, когда ты 
отвлечешь нас от выполнения нашей миссии без моего приказа, ты будешь наказан. 
Ллос ждет свою Йор'таэ. Мы не должны тратить время на твои ничтожные 
исследования.
Словно подчеркнув ее слова, змеи вытянулись в два раза длиннее обычного и 
щелкнули язычками по коже Фарона.
Мастер Магика проглотил злость, усмирил свою гордыню и решил перехватить 
инициативу.
— Разумеется, госпожа, — с поклоном заговорил он. — Простите мне мою 
самонадеянность. — Данифай же он бросил: — А я не знал, что вы теперь говорите 
вместо госпожи.
Челюсти Квентл сжались. Она зло покосилась на Фарона, потом на Данифай.
— Никто за меня не говорит! — огрызнулась Квентл, и Фарон опустил взгляд.
— Я хочу лишь исполнить волю Паучьей Королевы, настоятельница, — отозвалась 
Данифай.
— Как и я, — заметила Квентл и отвернулась.
Когда она это сделала, Фарон встретился взглядом с Данифай. Она легонько 
улыбнулась ему, без сомнения считая, что вбила некий клин между Квентл и 
Фароном, подчеркнув, что маг действовал без дозволения верховной жрицы. Ее 
взгляд сулил Фарону ужасную смерть, если при помощи этого клина образуется 
достаточно широкая трещина.
Фарон улыбнулся ей в ответ. Он чувствовал себя вполне довольным, поскольку сумел 
уменьшить урон, намекнув, что Данифай ведет себя нагло, говоря за Квентл. И если 
дело дойдет до драки, то ужасная смерть будет ждать именно Данифай.
Эта мысль заставила его на миг содрогнуться. Убить жрицу Ллос? Правда, Данифай 
была лишенной Дома, но все-таки оставалась жрицей. Такое Фарону не могло даже 
прийти в голову до Молчания Ллос. Он понял, что, несмотря на возвращение Паучьей 
Королевы, ее Молчание что-то существенно изменило в отношениях между мужчинами и 
женщинами Мензоберранзана, — для некоторых, по крайней мере мужчин, жрицы не 
казались больше неприкасаемыми. Их слабость во время Молчания, хоть и временная, 
лишила их возможности контролировать общество. Хотел бы он знать, как это 
аукнется в будущем.
Существо, зажатое в его магическом кулаке, шевельнулось и застонало. Заклинание 
Фарона лишь на время оглушило его.
— Как обычно, — обратился Фарон к Квентл, — госпожа Данифай неправильно поняла 
ситуацию. Я не убил одно из созданий Ллос. Я просто доставил его к вам, госпожа, 
чтобы вы поступили с ним как пожелаете. Может быть, допросить его?
Квентл заткнула плеть за пояс и обернулась. Фарон прочел в ее глазах одобрение. 
Змеи ее плетки вяло повисли. Сначала верховная жрица внимательно оглядела 
существо, потом подошла ближе и крепко ухватила его за клыкастую челюсть.
— Говори, — велела она существу, — кто ты?
— Осторожнее, госпожа, — предостерег Фарон. — Оно может загипнотизировать. 
Именно так оно заманивает души в паутину, предлагая им отдохнуть.
Квентл сдавила челюсть существа сильнее, и оно завопило. Данифай развеселили его 
страдания. Джеггред разглядывал его, словно пытаясь определить, каково оно на 
вкус.
— Если попытаешься сделать это, — сказала Квентл, — я буду сжимать твою голову, 
пока она не лопнет.
— Не буду, — захныкало существо высоким пронзительным голосом. Оно говорило на 
архаичной форме низкого дроуского. — Не буду. Ошибся, думал, душа. А он не душа. 
Живой.
Квентл покачала головой и снова спросила:
— Кто ты?
Существо попыталось замотать головой, но Квентл крепко держала ее. Изо рта его 
градом посыпались плевки и шипение.
— Проклятый Паучихи, — сказало существо, наконец, едва разборчиво.
— Проклятый Ллос? — переспросила Квентл, подняв брови. — Ты не служишь Паучьей 
Королеве?
По лицу существа стекали слизь и слюна. Оно наморщило лоб.
— Паучиха ненавидит меня, но я питаюсь ее душами. Много съел.
Квентл ослабила хватку и взглянула на Данифай, потом на Фарона.
— Этому бесполезному существу нечего сообщить нам, — сказала она. — Убейте его, 
Мастер Миззрим.
Фарон не колебался. Он заставил магический кулак сжаться сильнее, еще сильнее. 
Существо вопило, кости хрустели, изо рта текли слюни и кровь.
— Нашествие прикончит вас! — взвыла тварь и лопнула, разлетевшись кровавыми 
брызгами.
— Нашествие? — переспросил Фарон, рассеяв магическую руку.
Окровавленные останки шлепнулись на землю. Жрицы не ответили на его вопрос и, 
похоже, не проявили интереса к угрозе существа, и маг добавил:
— Похоже, Паучьей Королеве не чуждо чувство юмора. Она вознаграждает своих 
верующих за службу, позволяя им угодить в ловушку по пути к ней и стать кормом 
для того, кто сплел эти сети.
Квентл, презрительно глядя на него, несмешливо усмехнулась. Змеи в ее плетке 
лениво выстрелили в него язычками.
— Мастер Миззрим, — сказала Квентл, — вы так же мало понимаете в этом, как и все 
мужчины. Преданное служение при жизни — не гарантия безопасности после смерти. 
Весь этот Уровень — испытание для мертвых Ллос. Наверняка даже вы можете это 
понять?
Данифай посмотрела на Квентл:
— Тогда разве из этого не следует, что то существо в конечном итоге тоже было 
слугой Ллос, госпожа Квентл?
Повисло молчание. Квентл, казалось, была ошарашена вопросом.
Прежде чем верховная жрица сумела ответить, Данифай взглянула на Фарона и 
добавила:
— Ллос отсеивает слабых всегда, даже среди своих мертвых. Если душа слаба или 
глупа, она уничтожается.
Фарон пожал плечами:
— Очень мило с ее стороны.
Квентл обрушилась на него:
— Воистину мило, маг. Или ты печешься о сохранности своей шкуры?
Джеггред ухмыльнулся.
Фарон едва не рассмеялся от абсурдности вопроса. Он пекся о собственной шкуре 
всегда.
— Можно было бы ожидать, что Паучья Королева сделает исключение из своих правил 
по крайней мере для Йор'таэ и ее сопровождающих, — сказал он, избежав прямого 
ответа.
— Как раз наоборот, — бросила Данифай и заправила прядь волос за ухо.
Она задержала руку у лица, глядя, как по ее пальцам ползет маленький красный 
паук с непомерно большими жвалами. Она опустилась на колени и позволила пауку 
перебежать на камень; лишь тогда Фарон увидел на ее руке капельку крови в том 
месте, где паук укусил ее. Она даже не поморщилась.
— Ллос применяет к себе те же законы, что и к своим слугам, маг, — поднявшись, 
сказала Данифай и коварно улыбнулась Квентл. — Выживают лишь сильные или умные. 
Лишь та, которая и сильна и умна одновременно, может стать ее Йор'таэ.
Квентл ответила бывшей пленнице ледяным взглядом.
Снова глядя на Фарона, Данифай продолжала:
— Случись Ллос выбрать своей Йор'таэ недостойную жрицу, без сомнения, с этой 
неудачной кандидатурой приключилось бы какое-нибудь несчастье. И с ее 
сопровождающими тоже.
Плетка Квентл уже была у нее в руке, змеи встрепенулись.
— Значит, хорошо, что ее выбор не будет ошибочным, — бросила Квентл.
Змеи подняли головы, и пять пар маленьких красных глаз ненавидяще уставились на 
Данифай. Квентл склонила голову набок и кивнула, словно плетка что-то сказала 
ей.
— Значит, она еще не определилась? — спросила Данифай, вся воплощенная 
невинность.
Глаза Квентл вспыхнули, должно быть от досады на себя за столь неудачно 
подобранные слова. Она шагнула к Данифай и растоптала красного паука, которого 
бывшая пленница только что выпустила на камни.
В глазах Данифай вспыхнуло изумление, она попятилась. Даже Джеггред, казалось, 
был ошеломлен.
— Убить это проклятое существо — не преступление, — выпалила Данифай, указав на 
изуродованные останки на земле, — но убить паука — святотатство.
Квентл усмехнулась, отерла ботинок о камень и ответила:
— Это был не паук. Он лишь казался им. И благодаря этому выживал. По крайней 
мере до поры. — Она со значением взглянула на Данифай. — Убийство тварей, 
которые пытаются казаться чем-то большим, чем они есть, вполне соответствует 
воле Ллос.
Данифай стиснула зубы, когда до нее дошел смысл оскорбительных слов Квентл. Не 
проронив ни слова, она накинула капюшон на голову, повернулась и пошла прочь. 
Джеггред зло глянул на Квентл и пустился вслед за Данифай.
Квентл улыбнулась им в спину, и Фарон не мог не удивиться, почему она оставила 
младшую жрицу в живых — ее убийство прошло бы безнаказанным. Данифай не 
принадлежала ни к одному из Домов Мензоберранзана, а Ллос получала удовольствие 
от кровопролитий между своими жрицами.
— Пойдем, — обратилась Квентл к нему. — На пути к горам нас ждет еще немало 
препятствий.
И в этих словах Фарон услышал объяснение.
Если действительно весь этот Уровень Ллос был испытанием, как утверждали обе 
жрицы, тогда, скорее всего, их ожидают новые трудности, — трудности, для 
преодоления которых могут понадобиться союзники — даже Йор'таэ Ллос. Квентл не 
убила Данифай по той простой причине, что та еще могла ей понадобиться.
Он поспешил следом за госпожой. Проходя мимо места, где только что стояла 
Квентл, он заметил маленького красного паука, очень похожего на того, которого 
раздавила жрица.
Или только сделала вид, что раздавила?
Уверен в этом он не был, но ее слова, обращенные к Данифай, звучали в его ушах: 
«Убийство тварей, которые пытаются казаться чем-то большим, чем они есть, вполне 
соответствует воле Ллос».
Кто же пытается казаться, хотел бы он знать.
Маг выбросил этот вопрос из головы и поспешил дальше.

Ясраена решила, что пока Ларикаль и Геремис разыскивают филактерию личдроу, она 
должна попытаться выторговать своему Дому мир, а если не получится, то хотя бы 
время.
Она уселась на каменный трон в зале для приемов — место, которое Триль Бэнр с 
легкостью сможет определить с помощью заклинания, — и надеялась, что Верховная 
Мать Первого Дома ответит.
Она собралась с мыслями, сжала в руке священный символ Ллос и произнесла 
магические слова. Заклинание позволяло ей передать Триль Бэнр сообщение, 
состоящее из не более чем двадцати пяти слов. Оборонительная магия не 
препятствовала этому, в основном потому, что заклинание всего лишь передавало 
речь заклинателя. В нем не могли содержаться ни магия, ни слова силы.
Окончив заклинание, она назвала имя Триль, чтобы обозначить адресата, и 
произнесла свое послание:
«Верховная Мать Бэнр, Верховная Мать Аграч-Дирр хочет обсудить ситуацию. Я в 
зале для приемов Дирр. Защита от прорицаний снята. Сделайте то же самое. 
Поговорим в открытую».
После этого Ясраена произнесла кодовое слово, чтобы убрать с зала для приемов 
защиту от прорицаний, и телепатически связалась с Аниваль через магический 
амулет, висящий у нее на груди.
«Верховная Мать?» — отозвалась Аниваль.
«Пришли в мой тронный зал кого-нибудь из магов Дома, который сведущ в 
прорицаниях».
«Да, Верховная Мать», — ответила Аниваль, и связь прервалась.
Дожидаясь, пока маг Дома присоединится к ней, она держала в ладони священный 
символ и произносила слова малого заклинания, которое позволяло улавливать 
попытки прорицания извне. Если маги Дома Бэнр попытаются установить визуальную 
связь с ее тронным залом, Ясраена узнает об этом.
Не прошло и пятидесяти секунд, как в дальнем сводчатом проходе тронного зала 
появился один из магов Дома, Оораэн, недавний выпускник Магика. Он поклонился и 
поспешил по проходу к трону:
— Чем могу служить, Верховная Мать?
— Полагаю, тебе известно заклинание для открытых переговоров? — спросила она.
Маг кивнул.
— Тогда стой пока возле трона и молчи. Когда я велю, ты сотворишь заклинание для 
связи с тем местом, которое я назову, и оставишь меня.
Мужчина поклонился и встал сбоку от трона.
Ясраена постукивала пальцами по рукояти жезла и ждала. Ждала. Прошел почти целый 
час, и нетерпение ее все возрастало.
В тронном зале материализовался маленький магический, красного цвета шар 
размером с кулак, невидимый, но только не для обостренного магией зрения 
Ясраены.
— Я вижу его, Верховная Мать Бэнр, — произнесла Ясраена в магический шар.
При упоминании титула Триль Оораэн заметно вздрогнул. Ясраена повернулась к нему 
и велела:
— Направь свое заклинание в тронный зал Дома Бэнр.
Ясраена знала, что Оораэн никогда не видел внутренних помещений Дома Бэнр, но 
это не имело значения. Подойдет и точное словесное описание нужного места.
После мгновенного колебания Оораэн достал из плаща крохотный стальной рог, 
поднес его к уху и произнес заклинание. Когда он закончил его, Ясраена услышала 
из шара голос Триль:
— Привет, Ясраена.
То, что Триль обратилась к ней по имени, а не по титулу, было намеренным знаком 
презрения, но Ясраена проглотила свой гнев. Она жестом велела Оораэну Убираться, 
и маг поспешил прочь.
— Здравствуйте, Верховная Мать Бэнр, — ответила Ясраена.
— Как поживает Дом Аграч-Дирр? — осведомилась Триль, и Ясраена услышала 
саркастические нотки в ее голосе.
— Хорошо, — дерзко ответила Ясраена. — Дом Аграч-Дирр поживает хорошо.
Из магического устройства донесся смех Триль. Ясраена проигнорировала его:
— Верховная Мать, я искала этой беседы, чтобы мы могли обсудить некое 
соглашение.
— Неужели? — отозвалась Триль.
— Именно, — подтвердила Ясраена и, не теряя больше времени на словесные 
перепалки, продолжила: — Союз Дома Аграч-Дирр с врагами, осадившими 
Мензоберранзан, был без моего ведома заключен личдроу. К тому времени, как я 
узнала об этом, заговор уже был составлен. С того момента я тайно старалась 
всячески расстраивать все замыслы личдроу. Теперь, когда его тело уничтожено…
— Теперь, когда выяснилось, что твои возможности отнюдь не соответствуют твоим 
амбициям, — перебила Триль, — ты хочешь просить о мире. Не так ли, Ясраена?
Ясраена не смогла скрыть гнев:
— Вы ошибаетесь, Верховная Мать Бэнр. Я…
— Нет, — снова прервала ее Триль, — это ты ошибаешься. Ты хочешь спасти свой 
Дом, свалив вину на личдроу. Даже если бы то, что ты говоришь, было правдой, это 
лишь свидетельствует о твоей неспособности править.
Ясраена стиснула жезл до боли в пальцах. Ярость бушевала в ней, и она едва не 
выплеснула ее на Триль. Едва.
Вместо этого она сдержалась.
— Возможно, то, что вы говорите, отчасти верно, — ответила она, слегка выделив 
слово «отчасти». — Вот почему я хочу сделать вам предложение.
Молчание. Затем:
— Говори.
— Дом Аграч-Дирр станет вассалом Дома Бэнр на пять столетий. Соглашение будет 
утверждено Верховным Советом. Мой Дом выйдет из Совета. — «Временно», — добавила 
про себя Ясраена. — И в то же время будет под властью и защитой Бэнр на 
протяжении пятисот лет. Я и мой Дом будут в вашем распоряжении, Верховная Мать.
Ясраена знала, что это смелое предложение. Давным-давно никакой из Домов города 
не попадал в вассальную зависимость к другому Дому. Но все же это не 
представлялось чем-то неслыханным, а у нее особого выбора не было.
Последовало долгое молчание. Ясраена затаила дыхание. Без сомнения, Триль 
просчитывает возможности.
Наконец Триль заговорила:
— Твое предложение отчасти небезынтересно, Ясраена.
Ясраена выдохнула.
— Чтобы доказать мне свою искренность, — продолжала Триль, — ты уничтожишь 
филактерию личдроу.
Ничего другого Ясраена и не ожидала:
— Разумеется, Верховная Мать. Я как раз ищу ее, но осада сильно затрудняет 
поиски. Равно как и неизбежный, как я полагаю, визит Архимага. Приостановите на 
время осаду и удержите вашего брата. Когда филактерия окажется у меня, я снова 
свяжусь с вами и представлю доказательства того, что она уничтожена.
Триль рассмеялась.
— Не глупи, Ясраена, — сказала она. — Ты продемонстрируешь, что твой Дом достоин 
быть вассалом Дома Бэнр, тем, что найдешь и уничтожишь филактерию, несмотря на 
то что Аграч-Дирр осажден Домом Хорларрин. А если Архимаг решит испытать вашу 
оборону, переживешь и это тоже. Или нет. А если нет, тогда твой Дом 
гарантированно будет уничтожен.
Ясраена проглотила злые слова, рвавшиеся с ее губ. Ей не оставалось ничего 
иного, как согласиться.
— Ваши условия разумны, — произнесла она сквозь зубы.
— Я рада, что ты так считаешь, — усмехнулась Триль. — Не обращайся ко мне 
больше, Ясраена, пока не сможешь представить доказательства уничтожения личдроу.
На этом связь прервалась. В следующий миг магический красный шар исчез из 
тронного зала Дирр.
Ясраена сидела на троне и лихорадочно размышляла. Она затеяла эту игру, но не 
была уверена, как дело пойдет дальше. Она не могла решить, что сделает, если на 
самом деле сумеет отыскать филактерию: выполнит ли условия договора или сбережет 
ее, пока личдроу не сможет перевоплотиться. Часть ее существа страстно желала 
навеки уничтожить лезущего во все дела неумершего мага, но прагматичная часть ее 
натуры понимала, что, истребив личдроу, она ослабит свой Дом, если не свое 
положение в нем. Но отдаться на милость Дома Бэнр…
Ясраена покачала головой. Ей не придется ничего решать, если ее Дом падет под 
натиском Хорларрин или если Громф Бэнр раздобудет филактерию раньше ее. Она 
поднялась и пошла по залам искать Ларикаль.
На протяжении нескольких последующих лиг пути Фарон и его спутники пробирались 
среди каменных столбов по обожженной земле в полном молчании. По всему Уровню, в 
самом его воздухе словно ощущались нетерпение и напряженность, вот-вот готовые 
взорваться.
Час за часом ветер крепчал, порывы его были столь сильны, что Фарону приходилось 
наклоняться вперед, чтобы его не сбило с ног. Ветер завывал между каменных 
башен, заставлял вопить сети певчих пауков, кружил в небе метель из пауков, 
грязи, паутины и мелкого щебня. Джеггред своей громадой защищал Данифай от этого 
живого града. Фарон укрылся под своим магическим пивафви. Квентл только 
улыбалась буре в лицо и лишь вытягивала руки перед собой, чтобы дать пристанище 
паукам, которых ветер швырял в нее. Через некоторое время у нее в волосах и на 
пивафви их кишело великое множество.
Она дома, понял Фарон и поглубже нахлобучил капюшон магического одеяния, защищая 
лицо. Йор'таэ возвращается домой.
С каждым часом порывы ветра делались чаще и сильнее. Град из паутины, пауков и 
камней сек все злее, словно путников обстреливали из пращи. Плач поющей паутины 
был все больше и больше похож на мучительный вопль боли. Фарон был мало знаком с 
капризами наземной погоды, но даже он чуял приближение бури.
— Может быть, нам стоило бы поискать убежище! — прокричал он, перекрывая вой 
ветра.
— Вера — наше убежище, маг, — отозвалась Квентл.
Ветер трепал ее волосы. Маленький черный паучок прополз по ее веку, потом по 
носу и по губам. Она лишь улыбнулась.
Данифай откинула капюшон и запрокинула голову, словно прислушиваясь к чему-то. В 
волосах и на лице у нее тоже копошилось множество красных пауков.
— Ты что, не слышишь, маг?! — прокричала Данифай. — Паучья Королева зовет нас. 
Мы идем дальше.
Фарон прищурился от ветра, взглянул на одну жрицу, на другую, но ничего не 
сказал. Он не слышал в вое ветра ничего, кроме отвратительного вопля паутины. А 
насчет убежища в вере? Так Фарон в это и поверил! Он видел, как верные Ллос 
болтаются в паутине на макушке холма, ожидая, когда их съедят. Такое убежище 
предоставила верующим в нее Паучья Королева.
И все-таки он прикусил язык и потащился вперед, пригибаясь от ветра и натыкаясь 
на камни. Время шло, усталость туманила его разум и ослабляла тело. Буря и ветер 
лишь усиливались по мере того, как тянулись часы.
Когда небо слева от него просветлело настолько, что можно было чуть лучше 
разглядеть окрестности, Фарон решил назвать это направление «востоком». Несмотря 
на то что Квентл уверяла Джеггреда, будто солнце не причинит им вреда, Фарон 
поймал себя на том, что щурится, готовясь встретить восход.
На западе, примерно в пяти-шести днях пешего пути, виднелись горы. 
Величественные треугольные пики вздымались высоко в небо, образуя стену из 
темного камня с гранями острыми, гладкими и отвесными, словно клыки. Вершины 
были увенчаны шапками красного льда. За них задевали грозовые тучи, черные 
громады, плотные и мрачные, как кровь демона, — подобной бури Фарон не мог даже 
вообразить.
И эта чернота надвигалась. Пронизывающий ветер и завывание паутин были ее 
предвестниками.
Вереница душ, которых не волновали ни кружащийся в водоворотах ветер, ни 
надвигающаяся буря, устремлялась к подножию одной из гор. Там они исчезали в 
некоем скрытом от глаз месте, возможно в долине или ущелье между двух величайших 
пиков.
— Паутина и город Ллос находятся по ту сторону этих гор! — сообщила Квентл, 
перекрикивая ветер и визг паутины.
Данифай откинула волосы с лица и оглядела далекий горизонт. Отсутствующее 
выражение ее глаз напомнило Фарону безумного прорицателя, которого он однажды 
видел на мензоберранзанском базаре.
— Все души собираются в кучу в том ущелье у подножия гор, — сказал Фарон, не 
уверенный, что все это заметили.
— Это не просто ущелье, — ответила Квентл. Голос ее был едва слышен из-за ветра.
Больше она ничего не добавила, и Фарону не понравился ее пристальный взгляд.
— Солнце встает, — произнес Джеггред, заслонив глаза одной из здоровенных боевых 
рук.
Фарон обернулся и увидел, как на востоке из-за горизонта неуверенно выполз 
краешек крохотного красного шарика. Света от него было немногим больше, чем от 
серебристого ночного спутника в Верхнем Мире в полнолуние. Свет солнца Ллос 
провел по земле четкую линию, границу между тьмой и светом, подползавшую к ним 
по мере того, как светило поднималось все выше. Как и сказала Квентл, этот свет 
не слишком досаждал им.
Фарон убрал ладонь от глаз и глядел на первый в своей жизни рассвет.
К его изумлению и тревоге, там, где земли касался тусклый свет, начиналось 
какое-то движение. Сначала Фарон решил, что это солнечный свет играет на земной 
поверхности, но потом понял, что там действительно что-то движется.
Равнина рожала пауков. Миллионы пауков.
Они ползли, семенили, карабкались, они выбирались к свету из темноты своих щелей 
и пещер, призванные восходом солнца. У каждого из них было восемь лап, восемь 
глаз и зубы, но на этом их сходство кончалось. Одни были размером с крысу, 
другие — с рофа, а раздутые туловища некоторых, выкарабкивающихся из самых 
больших расщелин, были и вовсе гигантскими. Одни двигались скачками, другие то 
появлялись, то исчезали, третьи вышагивали на длинных суставчатых или изогнутых 
лапах, четвертые падали сверху или летели по воздуху при порывах ветра.
По мере того как солнечный свет перемещался по равнине, воронки, ямы и туннели, 
освещенные им, изрыгали наружу своих паукообразных обитателей. Эта ужасная, 
хорошо видимая волна катилась по земле вслед за солнцем, медленно ползущим по 
небу ввысь. Земля буквально кишела пауками.
Свет приближался к дроу. Они наблюдали за происходящим в благоговейном молчании.
Фарон всю жизнь провел с пауками и среди пауков, но он никогда прежде не видел 
ничего похожего на эту копошащуюся, шевелящуюся массу, словно одеяло, 
накрывающую равнину. Они были на всем, чего коснулся солнечный свет, — живое 
покрывало из лап, глаз и мохнатых тел.
Сначала земля просто рожала их. Пауки, выскакивающие из своих нор, казалось, 
просто хотят посидеть на солнышке, по мере того как животворящий свет 
разливается по миру. Но вскоре сначала один, потом другой, потом сотни, миллионы 
пауков набросились друг на друга и принялись пожирать убитых. Это побоище 
двигалось вслед за линией света в нескольких сотнях шагов позади, и поверхность 
равнины превратилась в клубящееся, хаотичное месиво из зубов, конечностей, жвал, 
грызущих, кусающих, рвущих. Шипение, визг, щелканье, хруст раздираемых на части 
тел заполнили воздух, — волна звуков, катившаяся вослед солнечному свету. 
Оторванные лапы усеивали камни; огромные тела бились и истекали кровью; земля 
была залита ихором.
Это была бессмысленная бойня, безумие во плоти, воплощение хаоса.
Ллос, должно быть, улыбалась.
Фарон четко понимал, что оказавшемуся среди этой кровавой сутолоки должно сильно 
повезти, чтобы остаться в живых. Он бросил взгляд под ноги и увидел повсюду ямы 
и трещины, зияющие, словно открытые рты. Даже сквозь вой ветра он слышал 
доносящиеся оттуда шорох, жадное клацанье зубов, топот лап по камню. Его 
мысленному взору представились очередные полчища пауков, притаившихся во мраке 
своих убежищ и ожидающих, когда прикосновение тусклого солнца выпустит их на 
свободу из этих подземных тюрем. Фарон не знал, как такая жизнь может 
существовать, да и знать не хотел. Даже для него, рожденного в городе, где 
убийство было обычным делом, подобная жестокость казалась омерзительной.
И вскоре они окажутся прямо посреди всего этого. Солнце вставало. Свет 
приближался.
— Хвала богине, — произнесла Квентл с восторженным выражением лица.
От порывов ветра одежда облепляла тело. Паутина голосила в ответ. Фарон решил, 
что жрица Бэнр, должно быть, лишилась рассудка.
Данифай вынырнула из-под своего капюшона, чтобы приветствовать солнце, наподобие 
пауков, вылезающих из своих ям. Фарон насчитал у нее в волосах не меньше семи 
крохотных красных тварей.
— Мы собираемся просто стоять тут и ждать?! — спросил он, перекрикивая шум.
Ни одна из жриц не отозвалась, и он решил, что такого ответа вполне достаточно.
— Трусишь? — ухмыльнулся Джеггред.
Фарон проигнорировал дреглота и мысленно активировал силу левитации своего 
кольца. Отдав беззвучный приказ, он незаметно приподнялся на пядь над землей. 
Если у жриц есть план — хорошо. Если нет, ему ни к чему оставаться привязанным к 
земле перед лицом такого безумия.
Вчетвером они смотрели, как свет и насилие приближаются. Чем выше забиралось 
солнце, тем более громкими, энергичными и голодными становились щелканье и 
скрежет из окрестных пещер и ям. Сидящие в них пауки чуяли приближение света.
В ответ на эти звуки в груди Джеггреда зародился глухой рокот. Дреглот встал 
перед Данифай и принял боевую стойку. Жрицы даже не глядели на землю вокруг 
себя. Они видели только приближающуюся бойню.
Фарон решил попытаться еще раз.
— Госпожа, — обратился он к Квентл, — может, разумнее было бы укрыться?
Квентл искоса взглянула на него:
— Нет, маг. Мы должны оставаться среди всего этого и засвидетельствовать 
происходящее.
Она сняла с шеи священный символ Ллос — диск из гагата, инкрустированный 
аметистами, изображающими паука. Змеи ее плетки поднялись стоймя и следили за 
приближением волны пауков. Квентл произносила молитву на языке, которого не 
понимал даже Фарон.
Мастер Магика проглотил язвительный ответ, пришедший ему в голову, 
довольствовавшись тем, что сможет взлететь, если потребуется.
Данифай положила руку на косматый загривок Джеггреда.
— Это Нашествие, — произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь, повторив 
слова пожирателя душ, пойманного Фароном. В голосе ее звучало благоговение.
Фарону было наплевать, как оно называется. Он знал лишь, что вскоре солнечный 
свет доберется до них, озарит ямы вокруг и…
Он представил свое тело, погребенное под грудами раздутых туловищ, суставчатых 
лап, жвал и неумолимых глаз.
И Квентл, и Данифай, казалось, впали в безумный восторг, может, даже на время 
сошли с ума. Обе сжимали в руках принадлежащие им священные символы; на лицах у 
обеих застыло экстатическое выражение, исступленное, но уверенное.
Фарон знал, что обычные пауки повинуются приказаниям жриц, но не был уверен, что 
пауки со Дна Дьявольской Паутины поведут себя так же. Кроме того, силы жриц 
ограничены. Ведь не смогут же они повелевать миллионами пауков?
Ситуация нравилась Фарону все меньше и меньше. Он полез в карман пивафви, извлек 
шарик смешанного с серой гуано летучей мыши и зажал его между большим и 
указательным пальцами — на всякий случай. При обычных обстоятельствах ему не 
пришло бы в голову применять насилие к детям Ллос, по крайней мере не в 
присутствии ее жриц, но, если речь пойдет о том, чтобы убить пауков или самому 
погибнуть под грудой волосатых тел, выбор будет нетрудным. Подготовившись 
насколько возможно, он ждал. Солнечный свет скользил но камням, порождая все 
новых пауков, ближе, ближе…
Когда он добрался до дроу, все вокруг просто взорвалось движением. Тысячи 
пауков, шипя и пощелгавая, бурлящим потоком изливались из своих нор, словно пар 
из нагретого бокала с вином. Из большого туннеля справа от Фарона показалась 
тварь размером с рофа, состоящая из волосатых паучьих лап — пять, десять, 
двадцать. Сердце мага заколотилось о ребра. У этого существа не было туловищ как 
таковых, не было голов. Это было нечто иное, как множество сросшихся, 
отвратительных извивающихся лап, каждая в длину больше роста Фарона. Восемь из 
них оканчивались острым хитиновым когтем длиной с его руку.
— Чвиденча, — выдохнул Фарон. — Десятка четыре, если не больше.
Чвиденча — он слышал, что их называют «ходячий ужас», — некогда были дроу, а 
может, душами дроу, но они не выдержали испытания Ллос. В наказание богиня 
придала им столь извращенную форму. На взгляд Фарона, Дно Дьявольской Паутины 
непохоже было на рай для верных Паучьей Королевы. Скорее она напоминала тюрьму 
для ее неудачников.
От быстрого волнообразного движения чвиденча Фарона затошнило. Немыслимые пучки 
длинных суставчатых лап, словно клубки змей, извивались, приветствуя красные 
рассветные лучи.
Хотя, насколько он мог видеть, у чвиденча не было глаз, они немедленно заметили 
путников. Не меньше сорока ртов глухо зашипели, укрытые где-то под гроздьями 
лап.
— Я вижу их, Мастер Миззрим, — произнесла Квентл, оборачиваясь, но голосу ее 
недоставало той уверенности, которая звучала в нем мгновением прежде.
Тысячи пауков, выплескивающихся изо всех щелей вокруг, не приближались к 
чвиденча, оставив путников в покое, — маленький островок здравомыслия среди 
хаоса.
Похоже, проклятые Ллос внушали несомненное почтение или страх.
С пугающей быстротой и согласованностью стая чвиденча окружила их на расстоянии 
около десяти шагов.
Четверо дроу инстинктивно придвинулись друг к другу. Фарон вызвал из памяти 
заклинание, вызывающее огненный шар, но произносить его не стал. Он взглянул на 
Квентл, однако ее лицо ничего не выражало. Грудь Джеггреда тяжело вздымалась и 
опадала, когти сжались. Дреглот, как мог, пытался заслонить Данифай от чвиденча, 
но от этого было мало проку. Их окружили. Рычание полудемона вторило шипению 
чвиденча и цоканью их когтей.
Снаружи кольца проклятых Ллос пауки, только что кишевшие повсюду, на мгновение 
застыли, будто цирковые борцы, собирающиеся с силами. Потом жажда убийства 
овладела ими, и они ринулись в бой. Тысячи за тысячами пауков включались в 
оргию, расчленяя и пожирая друг друга. Утренний воздух наполнился визгом, 
скрежетом и шипением. Земля содрогалась от творимой на ней жестокости.
Напряжение внутри кольца нарастало. Лапы чвиденча тошнотворно шевелились, словно 
существа были возбуждены или же каким-то образом переговаривались. Хотя Фарон не 
мог разглядеть у них глаз, ему было ясно, что чвиденча изучают их. Он чувствовал 
тяжесть их взглядов, неистовость их злобы, глубину их ненависти.
— Ну… — начал было он.
При звуках его голоса стая чвиденча дружно зашипела. Лапы поменьше, растущие 
там, где, должно быть, находились их лица, зашевелились, принялись извиваться и 
раздвинулись, обнажив зубастые рты размером больше Фароновой головы. С клыков в 
палец длиной капал густой желтый яд.
— Мы не причиним зла детям Ллос, — предупредила Квентл.
Фарон заметил, что верховная жрица взмокла от пота не меньше, чем он сам, хотя 
голос ее был спокоен.
— Они больше похожи на ее пасынков, — отозвался он и мысленно перебрал в памяти 
список заклинаний.
— Они не то и не другое, — произнесла Данифай, выставив перед собой символ Ллос 
— красного паука в янтаре. — Это ее проклятые.
При виде священного символа Паучьей Королевы стая чвиденча испустила 
пронзительный визг, от которого волосы на затылке Фарона встали дыбом. 
Проклятые, как один, гневно задергались, размахивая лапами и извиваясь. Их когти 
царапали камни, и Фарон не мог не представить, что они способны сделать с 
плотью.
— Похоже, они не слишком-то религиозны, госпожа Данифай, — заметил Фарон.
Данифай не отпускала из рук священный символ.
Порывы ветра заставили сети певчих пауков запеть снова, и звук этот на время 
перекрыл даже какофонию Нашествия.
«Весь этот Уровень существования безумен, — решил Фарон. — Жрицы безумны. Я 
безумен».
Чвиденча ответили на песню паутины новым воплем. Фарон не стал смотреть на их 
разинутые зубастые пасти.
— Госпожа, — обратился он к Квентл, — может быть, не стоит продолжать дальнейшую 
дискуссию с этими созданиями? Сдается мне, собеседники из них никудышные.
Вместо ответа Квентл повернулась и свирепо посмотрела на него. Данифай 
ухмыльнулась.
Квентл выставила гагатовый символ в направлении чвиденча, повторив жест Данифай 
и получив тот же ответ.
Капающий с клыков яд собирался на земле в лужицы. Шипение сопровождало каждое их 
движение.
— Оставьте нас, проклятые Ллос! — провозгласила Квентл. — Мы слуги Паучьей 
Королевы и выполняем ее волю. Вы не помешаете нам.
— Убирайтесь в свои норы! — приказала Данифай, поднимая выше свой символ.
Осязаемая волна божественной силы исходила от обеих жриц.
Фарон ожидал увидеть, как чвиденча повернутся и побегут в свои туннели, но 
«ходячий ужас» даже не шелохнулся, во всяком случае не отступил от них. Ответом 
на приказы жриц стало новое шипение. Проклятые переминались на месте и вдруг 
медленно шагнули вперед, и безопасный круг сжался. Данифай загадочно улыбалась, 
но неуверенное выражение лица Квентл сказало Фарону все, что он хотел узнать.
ГЛАВА 6 

Шагнув в портал, Халисстра ощутила, как пустота и бесконечность тянут ее в 
разные стороны. За долю секунды портал перенес ее из сравнительно спокойного 
серого ничто Астрального Уровня в…
Она оказалась в воздухе, и она падала.
Не успев активировать силу левитации своей броши, Халисстра упала с высоты пяти 
шагов и с хриплым выдохом грохнулась наземь. Она сумела удержаться на ногах и 
увидела, что стоит под тусклым солнцем на опаленной земле посреди кошмара.
Ее окружали пауки, они кишели, копошились вокруг, от мелких, размером с кулак, 
шныряющих под ногами, до ужасающих монстров в два раза выше ее ростом. Повсюду 
вокруг пауки рвали друг друга на части. Шипение, щелчки и визг заполнили ее 
слух; черный, бурый, красный ихор лился на землю и брызгал ей в лицо.
Халисстра плыла в океане обезумевших детей Ллос. Должно быть, Паучья Королева 
заставила ее очутиться в самом сердце хаоса в наказание за отступничество.
Она приняла боевую стойку, взмахнула Лунным Клинком и быстро огляделась. Жрица 
стояла на унылой, изрытой ямами каменистой равнине, в тени узкой скалы 
необычного вида — иглы из черного камня, — которая, казалось, вот-вот рухнет под 
порывами ветра. В затянутом тучами небе кружились водовороты пробудившейся силы 
Ллос. Халисстру выбросило как раз из такого водоворота, и она возблагодарила 
богиню, что он не оказался дальше от земли. Вереница душ плыла в небесах, все 
они двигались в сторону далекого горного хребта, влекомые, точно магнитом, силой 
Ллос.
Жуткий плач зазвенел в ее ушах — голос поющей паутины, стонущей на крепком 
ветру, похожий на грубую попытку подражания звуку, издаваемому певчим мечом 
Сейилл. В этом плаче ей слышались отголоски слова, которое она слышала в 
Астральном Уровне, слова, от которого все волоски на ее теле вставали дыбом:
Йор'таэ.
У нее не было времени прислушиваться к звукам. Пауки заметили ее. Море зубов, 
жвал, лап и волосатых тел вокруг всколыхнулось. Пауки карабкались по камням, 
друг по другу, по ней. Халисстра размахивала мечом и отбивалась, но их было 
слишком много. Они грызли и рвали без разбору, убивая и пожирая все на своем 
пути. Паучьи тела врезались в нее; зубы пытались прокусить кольчугу; когти сбили 
ее с ног и бросили на колени.
Халисстра отказывалась умирать на коленях.
— Богиня! — взвизгнула жрица и широко размахнулась Лунным Клинком.
Словно в ответ, из эфемерных врат, возникших в воздухе примерно в двадцати шагах 
правее от нее и в пяти шагах над землей, появились Фелиани и Улуйара. Они упали 
на камни, и она видела их лишь еще мгновение — на лицах обеих были изумление и 
ужас, — прежде чем они тоже оказались погребены под шевелящейся массой 
накинувшихся на них пауков.
Халисстра, стоя на коленях, вслепую размахивала мечом, с каждым взмахом врубаясь 
в паучьи тела. Брызги ихора пятнали ее лицо и руки. Шипение и щелканье и еще 
вопли боли заполняли ее уши.
Она с трудом снова поднялась на ноги, пронзила большого синего паука острием 
клинка и едва не упала, поскользнувшись на хлещущей из него жидкости. Громадный 
волосатый черный паук прыгнул ей на спину и впился зубами в плечо, но ее 
кольчуга устояла. Халисстра стряхнула с себя тварь и раздавила в кашу, и в тот 
же миг другой огромный паук возник перед нею, прыгнул вперед и укусил ее за 
ногу. Она увернулась и отогнала его Лунным Клинком. У нее было ощущение, что она 
в пауках по пояс; с каждым шагом под ее башмаками оказывалось с полдюжины мелких 
тварей. Жрица Меларн не знала, как выбраться из этого, не знала, как снова 
вырваться на свободу. Она погибнет от их зубов, и от тела ее останется лишь 
иссохшая оболочка, которую треплет завывающий ветер.
— Богиня! — вскричала она снова, яростно отбиваясь Лунным Клинком.
Магическая сталь насмерть разила всякий раз, с легкостью кромсая тела пауков, но 
их были тысячи. Эйлистри не имела власти над этими созданиями, и в отчаянии 
Халисстра уже готова была вернуться к былой привычке взывать к силе Ллос, чтобы 
повелевать пауками. Было бы так просто всего лишь приказать им убраться… Запел 
рог Улуйары, и Халисстра ухватилась за этот звук с отчаянием утопающей. Она 
вспомнила, как впервые услышала его ясный голос, в Верхнем Мире, в серебристом 
свете луны. Она собралась с силами, по крайней мере на время, и смогла 
противостоять притяжению Ллос.
Если ей суждено остаться в живых, она должна спастись с помощью того оружия, 
которое Эйлистри, и только Эйлистри вложила ей в руки.
Держа Лунный Клинок обеими руками, Халисстра рубила с яростью, порожденной 
отчаянием, так, что паучьи лапы и тела разлетались во все стороны. Ее маленький 
щит несколько мешал ей орудовать Лунным Клинком двумя руками, но она справилась. 
Она хотела придать ударам дополнительную силу.
Клыки сомкнулись на ее руке, на ноге и пробили кольчугу и кожу. По телу ее 
разлилась мучительная боль, и теплый яд растекся по венам. Халисстра оторвала 
волосатый шарик от предплечья и сжимала его в кулаке, пока он не лопнул. Она 
стряхнула на землю второго паука, проткнула мечом, потом махнула клинком вправо 
и отрубила пару мандибул. Ей было странно, что, убивая создания Ллос, она не 
испытывает того ликования, как тогда, в лесу Верхнего Мира, когда она убила 
фазового паука во имя Эйлистри.
Вместо этого было ощущение разбитости, оскверненности, вины.
— Простите, — бормотала Халисстра, убивая, но не была уверена, что имеет в виду. 
Просто это слово казалось ей подходящим. Кровь пауков брызгала ей на руки, на 
плащ, на лицо. — Простите.
Несмотря на свои слова, она прорубала себе путь через бурлящее месиво из тел, 
лап, жвал и ихора туда, где в последний раз видела своих подруг-жриц. К своему 
облегчению, она обнаружила, что и Фелиани, и Улуйара сумели подняться на ноги и 
сохранить при себе мечи. Они ловко маневрировали среди хаоса, рубили и кололи. 
Казалось, будто они танцуют: они подпрыгивали, кружились, поворачивались и 
делали выпады; даже убивая, они служили Покровительнице Танца. На телах обеих 
виднелись царапины и укусы, а у Фелиани на обнаженном предплечье темнела колотая 
рана. И все же они казались Халиестре прекрасными. Клинки их со свистом 
рассекали воздух, как бы вторя странному плачу и соперничая с ним. Халисстра 
поймала взгляд Фелиани, пока обе они пробивали себе дорогу в нескончаемом море 
пауков. — Халисстра! — воскликнула Фелиани. Она наотмашь рубила мечом, ее 
круглое лицо было забрызгано кровью и ихором.
Улуйара рядом с эльфийской жрицей крутнулась на месте, так что очертания ее меча 
образовали расплывчатый круг, и на миг встретилась взглядом с Халисстрой.
— Я здесь! — отозвалась Халисстра.
Не останавливаясь, она вспорола брюхо пауку, потом еще и еще одному. Она была в 
пятнадцати шагах от своих сестер.
Из водоворота тел выпрыгнул, высоко взлетев над схваткой, коричневый 
паук-меченосец. Время для Халисстры замедлилось.
Восемь лап этого существа размером с доброго вьючного ящера оканчивались 
когтями, которые были похожи на короткие мечи и убивали столь же эффективно. У 
Халисстры перехватило дыхание, когда существо зависло в высшей точке своего 
прыжка. Она видела, как пауки-меченосцы сражались на арене в подвалах Дома 
Меларн, убивая с кровавой, жестокой эффективностью вышедших из фавора 
мужчин-воинов.
Двинувшись к Фелиани, паук-меченосец свел вместе свои, похожие на кинжалы, 
когти, чтобы они образовали единый разящий клинок, нацеленный вниз, на хрупкую 
эльфийскую жрицу.
— Сверху! — закричала Халисстра, но не была уверена, что Фелиани слышит ее. — 
Фелиани!
Перед Халисстрой возник здоровенный паук, и она отсекла ему две лапы Лунным 
Клинком.
Должно быть, тень падающего сверху паука-меченосца заслонила тусклый красный 
свет солнца. Фелиани глянула вверх и попыталась закрыться от удара мечом. Она 
опоздала лишь на долю мгновения. Паук-меченосец обрушился на нее, отбил ее 
клинок вбок и опрокинул навзничь. Его сведенные воедино лапы пробили защитный 
наплечник и вонзились в ее тело. Жрица закричала от боли, хлынула кровь. Меч 
выпал из ее руки, отлетел в сторону и затерялся среди множества пауков.
Паук-меченосец навис над щуплым телом жрицы, удерживая ее своими окровавленными 
лапами. Фелиани билась под ним, колотила здоровой рукой, пинала ногами, но она 
уже начала слабеть от потери крови. От ударов по огромному туловищу раздавался 
хруст, но, похоже, их единственным результатом было злобное шипение в ответ.
Стая гигантских тарантулов оттеснила Улуйару от Фелиани, и Халисстра потеряла 
верховную жрицу из виду.
Халисстра вновь закричала и принялась пробиваться к сестрам, безжалостно кромсая 
все, что попадалось ей на пути. За ней оставалась полоса из отрубленных лап и 
жвал. Четырнадцать шагов, двенадцать, десять. И на каждом шагу она убивала. Она 
вся была покрыта ихором; она просто-таки пропиталась им. Мелкие пауки кишели на 
ее незащищенной коже, на лице, в волосах. Халисстра давила зубами тех, которые 
попадали ей в рот, и выплевывала их останки на землю.
Она знала, что не успеет к Фелиани.
Паук-меченосец, чьи кинжальные когти все еще блестели красным, обагренные кровью 
эльфийки, прижал умирающую Фелиани к земле и высоко вскинул две передние лапы, 
готовясь нанести удар, который взломал бы грудную клетку жрицы и пронзил ее 
сердце.
Откуда-то среди этого безумия, справа от паука-меченосца материализовалась вдруг 
Улуйара. Верховная жрица ринулась вперед, взывая к Темной Деве, и крест-накрест 
рубанула мечом. Такой удар должен был вспороть брюхо наука от головы до самых 
паутинных желез.
Но паук увидел ее. Он слегка приподнялся над раненой Фелиани, парировал удар 
Улуйары одним из своих когтей и сам ударил другим. Удар пришелся Улуйаре прямо в 
грудь, разорвал на ней кольчугу так, что посыпались кольца, и отбросил ее назад. 
Верховная жрица оступилась, споткнувшись о валявшуюся сзади нее тушу крупного 
паука, и ее мигом захлестнула волна пауков поменьше.
Паук-меченосец снова переключился на Фелиани. Он вновь высоко вскинул передние 
лапы и вонзил их жрице в грудь. Они пробили кольчугу, раздробили кости и впились 
в плоть, укрытую под ними. Спина Фелиани выгнулась в агонии, вокруг нее 
образовалась кровавая лужа.
— Фелиани! — вскричала Халисстра, рубя пауков одного за другим.
Она была в пяти шагах от эльфийки. Слишком далеко.
Глаза Фелиани все еще были открыты, но остекленели. Кровь лилась из ее груди и 
стекала из уголка рта. Паук-меченосец оскалил зубы величиной с ножи и вонзил их 
в тело Фелиани. Ее голова свесилась набок. Паук шевельнулся, будто намереваясь 
подхватить эльфийку и утащить ее в свое логово.
У Халисстры не было времени на размышления, и она сделала то единственное, что 
могла. Она отогнала ближайших к ней пауков шквалом яростных взмахов меча, 
размахнулась — это было непросто, с висящим на руке щитом, — и обеими руками 
швырнула Лунный Клинок в паука-меченосца.
Меч полетел как надо, острием вперед, и клинок его до середины вошел в грудь 
громадного паука. Тварь зашипела от боли, содрогнувшись всем телом. Паук 
выдернул скользкие от крови клыки и когти из тела эльфийки и начал было 
разворачиваться к Халисстре. Лунный Клинок торчал из его туловища, точно флажок. 
Еще одна судорога пробежала по его телу, еще одно шипение вырвалось из клыкастой 
пасти, и паук замертво рухнул на Фелиани.
Жрица не шелохнулась.
Используя щит, Халисстра с силой ударила по голове очередного метнувшегося к ней 
паука. Она выдернула из заплечных ножен поющий меч Сейилл. Его похожая на флейту 
рукоять принялась насвистывать мелодию, споря с жутким голосом ветра, и 
Халисстра полоснула мечом еще одного паука и еще одного и наконец пробилась к 
Фелиани.
Она упала на колени и с облегчением вздохнула, увидев, что Фелиани без сознания, 
но жива — едва-едва. У Халисстры не было времени разглядывать внимательнее. Она 
резко обернулась и отогнала трех гигантских «черных вдов», нанеся одной из них 
длинную рану. Потом она снова развернулась, нагнулась и спихнула тушу 
паука-меченосца с эльфийки.
Пауки на мгновение оставили ее в покое, и Халисстра перевернула меч Сейилл и 
поднесла его рукоять к губам. Положив ладонь на израненную грудь Фелиани, 
стараясь одновременно не упускать из виду пауков вокруг, она выдула 
один-единственный мягкий звук. В нем сконцентрировалась ее исцеляющая магия 
баэ'квешел.
Дыры в груди Фелиани закрылись, превратившись в розовые точки, дыхание ее 
сделалось легче, хотя в себя она не пришла. Халисстра не могла рисковать, творя 
еще одно заклинание среди кишащих вокруг пауков. Она снова сжала рукоять в руке, 
поскольку три паука размером с крыс прыгнули ей на спину. Их зубы не могли 
пробить ее доспех, и она стряхнула их с себя, вскочила и раздавила всех трех по 
очереди.
Стоя над Фелиани, она вглядывалась в окружающее ее безумие, ища Улуйару.
Верховная жрица сражалась неподалеку с красно-черным пауком размером с рофа. Она 
уже отрубила ему две лапы.
— Улуйара! — прокричала Халисстра. — Сюда!
Улуйара бросила на нее взгляд и кивнула. Верховная жрица взмахнула мечом сверху 
вниз, заставив паука отступить на шаг, повернулась и кинулась к Халисстре. Тварь 
устремилась за ней с поразительной скоростью.
Халисстра вновь перевернула меч, прижала рукоять поющего меча к губам и выдула 
несколько резких нот.
Магия баэ'квешел послала волну звука поверх головы Улуйары, прямо в паука. Сила 
заклинания расплющила огромную тварь, вывернула наизнанку, и туча пауков 
поменьше облепила тушу, пожирая ее.
Улуйара раскачивалась и танцевала, пробивая путь среди пауков, пока не добралась 
до Халисстры. Она с тревогой взглянула на Фелиани.
— Она жива, — тяжело дыша, сказала Халисстра. — Но нам надо немедленно 
выбираться отсюда!
Улуйара свирепо улыбнулась и положила ладонь на плечо Халисстры.
— Прикрой меня на минутку, — попросила она.
Халисстра кивнула и, пока верховная жрица рядом с нею нараспев читала молитву, с 
помощью щита и поющего меча Сейилл рубила и давила всех пауков, что приближались 
к ним. Ее мутило от убийств. Повсюду валялись куски паучьих тел, земля потемнела 
от крови.
Когда Улуйара окончила молитву к Темной Деве, вокруг них возникло кольцо из 
серебряных клинков. Множество магических лезвий, вращаясь и жужжа, образовали 
барьер высотой в десять шагов. Два паука, оказавшиеся там, где материализовалась 
стена, были изрублены в кровавые клочья.
— Заклинания Госпожи помогают нам даже в Паутине Демонов, — произнесла Улуйара 
сурово.
Халисстра кивнула, хотя лишь теперь она поняла, что ей даже не пришло в голову 
во время боя произнести одно из заклинаний, дарованных Эйлистри. Она удивилась — 
почему, но слишком страшилась ответа, чтобы долго размышлять об этом.
Около двух дюжин пауков оставались внутри созданного Улуйарой кольца из клинков. 
Халисстра знала заклинание, которое могло бы прикончить их, но, внезапно 
почувствовав нежелание делать это, она заколебалась.
— Пойдем, — сказала Халисстра.
— Сначала эти, — ответила Улуйара, выходя вперед. — Эйлистри предоставила это 
нам. Мы должны покончить с ними.
Улуйара взмахнула своим оружием, но Халисстра поймала ее за руку и удержала. Она 
взглянула на волосатых пауков-волков, мечущихся внутри кольца.
— Я сделаю это, — сказала она.
Улуйара помедлила, но в конце концов кивнула:
— Ты несешь Лунный Клинок.
Халисстра с трудом подавила отвращение, коснулась пальцами символа Эйлистри у 
себя на груди и начала молиться. Был ужасный миг, когда она вдруг забыла все 
слова, но через некоторое время вспомнила, и голос ее обрел силу. Когда она 
закончила молитву, от нее хлынула волна незримой силы. Она захлестнула пауков и 
отбросила их, сопротивляющихся и шипящих, прямо на стену из клинков. Все две 
дюжины исчезли, превратившись в месиво из лап и мелко изрубленного мяса.
Халисстра ощутила разом тошноту и ликование.
Она обернулась и увидела, что Улуйара разглядывает ее, склонив голову набок. 
Казалось, верховная жрица хотела что-то сказать, но вместо этого одобрительно 
кивнула ей и опустилась на колени возле Фелиани. Она взяла лицо эльфиики в свои 
ладони и зашептала исцеляющие слова. Несколько мгновений спустя еще остававшиеся 
у Фелиани раны полностью затянулись, на лицо вернулся румянец, веки дрогнули, 
поднимаясь. Улуйара помогла ей встать на ноги и поддержала ее.
— Госпожа хранит своих слуг, — сказала Улуйара эльфийке, и Фелиани кивнула.
Осмотрев тушу паука-меченосца, хрупкая жрица-воительница благодарно взглянула на 
Халисстру.
Халисстра ответила ей рассеянной полуулыбкой, но поймала себя на том, что ее 
собственный взгляд устремлен наружу, за пределы стены из клинков. Там, не 
стихая, продолжалась бойня. Пауки кусали, рвали когтями и пожирали друг друга в 
безостановочной оргии жестокости. Время от времени то один, то другой натыкался 
или бывал выброшен из драки на созданную Улуйарой стену из клинков и исчезал, 
превращаясь в кровавые брызги.
Халисстра, как ни стыдно ей было в этом признаться, находила это побоище в 
некотором роде целесообразным. Сильные поглотят слабых и станут еще сильнее.
Она понимала, что видит воплощение догматов Ллос, метафору всего вероучения 
Паучьей Королевы.
Это должно когда-нибудь кончиться, — сказала она. — Надо переждать здесь, пока 
это случится.
— Куда мы пойдем? — спросила Фелиани, подняв свой меч с земли.
— Туда. — Халисстра кивнула на высокий каменный пик, угрожающе нависший над 
ними. На его гладких, странно изломанных гранях пауков было немного. Возможно, 
им удастся продержаться на вершине до тех пор, пока это безумие не придет к 
кровавому концу. — Мы полетим.
Видя в глазах Улуйары и Фелиани согласие, она снова дотронулась до медальона, 
прикрепленного к нагруднику ее доспеха, и зашептала молитву Эйлистри.
— Халисстра, — прервала ее Улуйара негромко и настойчиво, — Лунный Клинок.
Слова молитвы замерли на губах Халисстры, она ощутила, как вспыхнули ее щеки. 
Она оставила меч Эйлистри в туше паука-меченосца.
Она забыла про него.
— Конечно, — ответила она, тщетно пытаясь скрыть свой промах.
Избегая встречаться глазами с Улуйарой или Фелиани, Халисстра убрала поющий меч 
Сейилл в заплечные ножны, подошла к мертвому пауку-меченосцу и выдернула Лунный 
Клинок. Она обтерла лезвие о тушу паука, прежде чем вложить меч в ножны, висящие 
у нее на поясе.
Обернувшись, жрица Меларн увидела сомнение во взгляде Улуйары и замешательство у 
Фелиани. Она предпочла проигнорировать обеих.
— Ты ранена, — сказала Улуйара и указала на сочащиеся кровью раны на ногах 
Халисстры и на проколы у нее на руке.
Халисстра забыла и про них тоже. Она не сомневалась, что укусы были ядовитыми. 
Магическое кольцо, которое она носила, давало ей возможность почувствовать это, 
и все же она не испытывала никаких неприятных ощущений. Она не хотела знать, как 
такое могло случиться.
— Ерунда, — отмахнулась она и начала заклинание заново.
По завершении молитвы тело и одежда ее и сопровождающих ее жриц 
трансформировались в призрачный белесый туман. И все же Халисстра могла видеть, 
хотя поле зрения словно то расширялось, то сужалось, то вращалось. Она даже 
могла каким-то образом чувствовать свое тело или, по крайней мере, какое-то 
тело, хотя оно, казалось, стало тонким и растянутым, так же как и ее душа.
Порывистый ветер налетел на нее, но она устояла и пожелала подняться в воздух. 
Фелиани и Улуйара, обе превратившиеся в смутно похожие на женские фигуры облачка 
тумана, последовали за ней.
Лишившись, по крайней мере на несколько мгновений, тела, Халисстра освободилась 
от своих сомнений, своей внутренней борьбы. У нее было ощущение, будто тяжесть 
упала с ее плеч, она была легкой, как души Ллос, плывущие по небу в вышине. Ей 
хотелось, чтобы так было всегда.
Летя над отвесными каменными склонами черной изломанной скалы, Халисстра 
высматривала подходящее место, чтобы переждать побоище. Она радовалась, что 
нигде на скале не видно было паутины — хотя на других вершинах ее было полно — и 
что сильный ветер, похоже, не давал паукам забраться на такую высоту.
Вершина скалы, казалось, была снесена острым клинком, округлое плоское плато 
составляло около двадцати шагов в диаметре. Здесь ветер накинется на них, но они 
будут защищены от творящегося внизу насилия.
Халисстра опустилась на плато, дождалась, когда Фелиани и Улуйара присоединились 
к ней, и рассеяла магию. Три жрицы разом обрели свой обычный облик. Вместе с ним 
к Халисстре вернулись сомнения. Яростный ветер едва не отрывал ее от земли.
— Нам необходимо укрытие! — прокричала Халисстра сквозь гул ветра.
Даже здесь плач паутины взывал к ней. Йор'таэ, — шептал голос.
Халисстра издалека заметила зловещие тучи, которые зарождались над далекой 
горной грядой и стремительно двигались в их сторону: приближалась буря.
— Идите сюда. — Улуйара притянула Халисстру и Фелиани к себе, и они встали в 
круг.
Обнявшись с подругами, Халисстра ощутила родственную связь с ними, и это 
успокоило ее, по крайней мере на этот миг.
— Вместе мы обретем здесь убежище, — сказала Улуйара, перекрикивая ветер. — 
Безопасный островок среди этой мерзости.
Две другие жрицы кивнули, хотя Халисстра не вполне поняла, что она имеет в виду.
Улуйара отступила на шаг из круга, извлекла из-под Доспеха серебряный медальон и 
прочла молитву к Эйлистри. Ветер уносил ее слова, но, окончив, она сложила 
ладони вместе, провела ими по камню, будто ножом, и развела руки.
Камень отозвался на ее жест. Ее магия размягчила скалу, и жрица могла лепить ее, 
будто глину. Точными движениями, используя заклинание, Улуйара воздвигла посреди 
ровного плато две стены. Они сходились под прямым углом и защищали жриц от 
ветра. Улуйара подошла ближе и обработала стены более тщательно, выровняв их 
руками, насколько смогла.
— Теперь ты, — сказала она Фелиани.
Эльфийка улыбнулась, кивнула и повторила действия Улуйары. Она соорудила третью 
и четвертую стены, оставив посредине одной из них узкую арку для входа.
— И ты, — обратилась Фелиани к Халисстре.
Халисстра произнесла заклинание, заставлявшее камень повиноваться ее воле. Когда 
она закончила его, ей показалось, что по рукам ее пробежал заряд, будто бы она 
коснулась ими земли. Мягкими, будто гончар, движениями она сделала стены тоньше 
и из излишков скалы вылепила плоскую крышу, завершив примитивное, похожее на 
коробку убежище.
Она испытывала удовольствие, работая рука об руку с сестрами. Они созидали. Если 
сообща действовали жрицы Ллос, это всегда бывало разрушение, хотя Халисстра 
знала, что иногда — иногда — разрушение тоже доставляет радость.
Когда Халисстра окончила работу, все три жрицы Эйлистри улыбнулись друг другу. 
Волосы их на ветру образовали вокруг голов подобия ореолов.
Вдохновленная, Халисстра вытащила из ножен Лунный Клинок и острием его начертала 
на еще мягком камне над аркой символ Эйлистри.
— Храм Госпожи в самом сердце владений Ллос, — заметила Улуйара, возвысив голос 
над завываниями ветра. — Отлично, Халисстра Меларн.
Халисстра видела, что сомнение, туманившее лица ее сестер, исчезло. Под их 
одобрительными взглядами таяло и сомнение, гнездившееся в ее собственной душе, 
пока не сделалось меньше самого крохотного зернышка, едва различимого в 
потаенных глубинах ее существа.
Именно в этот миг боль, словно кинжалом, пронзила ее ногу. Перед глазами у нее 
все поплыло. Она сжалась и упала бы, если бы не оперлась на стену храма 
Эйлистри.
Паучий яд.
Улуйара и Фелиани, не скрывая тревоги, поспешили к ней. Улуйара осмотрела раны 
Халисстры и отыскала почерневшие отметины от зубов на ноге.
— Яд, — заключила она.
— Позволь мне, — сказала Фелиани и взяла руки Халисстры в свои.
Фелиани запела, обращаясь к Покровительнице Танца, перекрывая вой ветра, и песнь 
ее очистила кровь Халисстры от яда.
У Халисстры было ощущение, будто кроме яда из ее крови извлекли и что-то еще. 
Она поблагодарила Фелиани, и жрица крепко обняла ее в ответ.
Потом жрицы Эйлистри вошли в созданный ими храм. Улуйара быстро обошла его 
внутри, держа в руке свой священный медальон и бормоча молитву.
Покончив с этим, она взглянула на своих спутниц:
— Теперь это святая земля, отвоеванная у Ллос именем Темной Девы. По крайней 
мере на время.
Халисстра не могла не улыбнуться. Внутри храма все было по-другому — чище и 
проще. За этими неровными стенами она впервые за последнее время чувствовала 
себя уверенно.
Три жрицы опустились на пол, уселись спинами к стене и вытянули ноги. На лицах 
Улуйары и Фелиани ясно читалось изнеможение. Но и ликование тоже. Они добрались 
до Дна Дьявольской Паутины и пережили впадение пауков.
Немного передохнув, Халисстра исцелила подруг от множества неопасных ран, 
царапин и укусов. Фелиани наколдовала тушеное мясо с овощами и свежую воду в 
небольших чашах, которые она несла в заплечном мешке.
— Пока мы пережидаем, нам надо бы дежурить по очереди, для верности, — 
предложила Халисстра после еды. — Я сомневаюсь, чтобы пауки осмелились на таком 
ветру лезть на эту вершину, но уверенными в этом мы быть не можем. Я покараулю 
первой.
Улуйара кивнула, откинулась к стене и закрыла глаза. Она глубоко вздохнула и 
вскоре погрузилась в Дремление. Фелиани быстро последовала за нею.
Халисстра понимала, что обе они — бывалые воины, умеющие отдыхать там и тогда, 
где и когда есть возможность.
Халисстра тихонько устроилась возле открытого дверного проема. Она вынула из 
ножен Лунный Клинок, положила его на колени и приготовилась нести вахту.
Снаружи ветер бился о стены дерзкого храма. В его свирепых воплях Халисстра все 
еще слышала призывы к Избранной Ллос, но она знала — или думала, что знает, — 
что теперь они обращены не к ней.
«Я приду к тебе, — безмолвно пообещала она. — Скоро».

Чвиденча, которые были не более чем просто клубками лап, ринулись вперед с 
пугающей быстротой. Когда они приблизились, Фарон пожелал взмыть в воздух, и 
кольцо повиновалось. В одной руке маг все еще держал шарик гуано, другой рукой 
он извлек из кармана плаща кусочек гриба-чешуйчатки и выкрикнул заклинание. 
Произнеся последнее слово, он растер чешуйки гриба в пальцах и бросил порошок в 
сторону одного из атакующих чвиденча. Существо завизжало от боли, когда магия 
окутала его, содрав с него мясо до костей и оставив после себя лишь бесформенную 
кровавую кучу.
Остальные даже не замедлили бега.
Джеггред прыгнул вперед, заслонив Данифай, и обрушился на трех набежавших 
чвиденча. Первого из них он перехватил во время прыжка, поймав на лету могучими 
боевыми руками, и начал пучками отрывать ему лапы, в то время как существо 
вопило и рвало оставшимися когтями тело дреглота, оставляя на нем кровавые 
рубцы. Ихор бил фонтаном, заливая дреглота, смешиваясь с его собственной кровью. 
Дреглот в три счета разорвал существо на части, оставив от него округлый комок 
шерсти и мяса.
Два других чвиденча налетели на Джеггреда, один на спину, другой сбоку. От их 
тяжести полудемон рухнул на землю, и все трое сплелись в рычащий клубок. 
Джеггред все еще сжимал в кулаке пучок лап первого убитого им чвиденча. Когти 
тварей поднимались и опускались, будто кирки рудокопов, вонзаясь в землю и в 
плоть. Клыкастые пасти пытались вгрызаться в твердое, как железо, тело дреглота. 
Джеггред ревел и в ответ тоже бил когтями. Клочья чвиденча разлетались по 
воздуху.
Остальные твари продолжали наступать и окружили жриц. Данифай едва успела 
спрятать священный символ и выхватить свой моргенштерн, прежде чем чвиденча 
налетели на нее. Бывшая пленница отпрянула назад и ударила одного из них 
шипастым оружием, перебив ему несколько лап. Она увернулась от когтей другого и 
залепила моргенштерном ему по груди, но третья тварь высоко подпрыгнула и 
обрушилась на нее сверху. Жрица попыталась произнести заклинание, но существо 
плотно оплело ее лапами, словно плащом, и попыталось повалить на землю. Она 
закружилась, пошатываясь под тяжестью твари, пытаясь все же сдавленно прочитать 
молитву. Наконец она упала, и пять чвиденча сгрудились над нею. Фарон едва мог 
разглядеть жрицу под копошащейся массой лап и когтей. Когти пронзали ее 
кольчугу, ее тело.
К его изумлению и к чести Данифай, она не перестала сражаться. Младшая жрица 
вытащила из ножен на поясе кинжал и отбивалась лежа, нанося удары руками и 
ногами, визжа, вновь и вновь вонзая кинжал в тела навалившихся на нее чвиденча. 
Фарон решил, что она уже все равно что труп, и выбросил ее из головы.
Внизу, справа от Фарона, щелкнула плеть Квентл. Все пять змей вытянулись вдвое 
против своей обычной длины и впились зубастыми пастями в лапы чвиденча. Почти 
мгновенно существо окостенело и повалилось замертво, убитое змеиным ядом. Его 
собратья невозмутимо протопали по нему. Чвиденча приближались к верховной жрице 
со всех сторон.
Квентл наскоро вознесла молитву Ллос и мгновенно сделалась вдвое выше ростом. От 
тела ее хлынул фиолетовый свет — свидетельство силы Ллос. Ведомая дарованной 
магией силой, воспользовавшись своим магическим щитом как оружием, она ударила 
его стальной поверхностью ближайшего чвиденча, сломав ему лапы, словно прутики. 
Другой, справа, зацепил ее стремительным взмахом трех когтей, отбросил назад, но 
заметного вреда не причинил. Ее плеть взлетела снова, отгоняя очередную тварь. 
Квентл ухватила еще одного чвиденча прикрытой щитом рукой за две лапы сразу и 
швырнула его через все поле боя.
Прежде чем Фарон успел выкрикнуть предостережение, еще два чвиденча напрыгнули 
на Квентл сзади. Она оказалась крепче Данифай и попыталась сбросить их со спины, 
но на нее набросились еще шестеро. Когти стучали о доспехи и впивались в 
незащищенное тело. Змеи метнулись вперед, но промахнулись. Верховная жрица упала 
и оказалась погребенной под грудой мелькающих, сплетающихся лап и когтей.
Фарон услышал предупреждающий вопль Данифай, развернулся в воздухе…
И лишь успел заметить мешанину из лап, когтей, пучков шерсти и разинутой 
зубастой пасти, прежде чем существо налетело на него. Чвиденча подпрыгнул в 
воздух настолько высоко, что дотянулся до него. Он со всего маху ударил мага в 
грудь и обвил его лапами. Сила удара отбросила Фарона назад и вниз, не помогла и 
магия кольца. Маг рухнул наземь, сплетясь с тварью воедино, от удара у него 
перехватило дыхание. Чвиденча охватил его частью своих бесчисленных лап, щелкая 
слюнявой пастью и размахивая свободными когтистыми лапами как бешеный. Удары так 
и сыпались на Фарона — по бокам, по рукам, по лицу — и на землю вокруг.
Лишь магический пивафви Фарона не давал чвиденча выпустить ему кишки, и все же 
маг чувствовал, как по его телу струится кровь, а удары по голове едва не 
оглушали его.
Он пытался отбиваться руками и ногами и вывернуться из-под чвиденча, но тот был 
слишком тяжел и вовсе не собирался выпускать его. Не имея возможности взлететь, 
Фарон мысленно вызвал было из магического кольца шпагу, но запоздало вспомнил, 
что истратил кольцо на Белшазу. Клыки чвиденча снова и снова впивались в 
усиленный магией плащ, безуспешно пытаясь прокусить одежду и вспороть Фарону 
живот.
Маг изо всех сил пытался вернуть себе трезвость мысли и восстановить дыхание.
Чвиденча высоко занес один из когтей и ударил им Фарона в лицо. Маг попытался 
отклониться — не сумел, и коготь обрушился на него с такой силой, что мог бы 
пробить скалу. Защитная магия уберегла его лицо и не позволила раскроить ему 
череп, но все же удар раздробил ему нос и с маху приложил его головой о камень. 
На один ужасный миг сознание начало покидать его. Фарон уцепился за него и 
удержал одной лишь силой воли.
Оглушенный и рассвирепевший, он понял, что все еще сжимает в правой руке шарик 
гуано летучей мыши.
— Вот оно, лекарство, — пробулькал маг полным крови ртом.
Он начал заклинание, которое должно было испепелить чвиденча и все вокруг. Фарон 
сглотнул кровь, заливавшую ему рот из разбитого носа, и принялся отчетливо 
выговаривать слова. Ему оставалось лишь надеяться, что прирожденная устойчивость 
дроу к магии защитит его и его спутников; в противном случае уповать оставалось 
лишь на то, что они способны выдержать более суровые испытания, чем чвиденча.
Как раз когда он подошел к концу заклинания, клыки твари пробили его пивафви и 
вонзились в кожу на груди. Тело его содрогнулось от боли, но Фарон не сбился с 
ритма. Во время учебы в Магике новичков заставляли творить заклинания в то 
время, как их мастера прижигали им свечой голое тело. Укус одной из тварей Ллос 
не в силах был нарушить его железную концентрацию.
Маг окончил заклинание в тот момент, когда чвиденча чуть отстранился, чтобы 
вновь впиться в его плоть. Стиснув зубы, Фарон сжал в кулаке крошечный шарик 
гуано и сунул его в разинутую пасть существа.
Тварь инстинктивно впилась в его руку зубами.
Фарон зажмурился, и его мир взорвался оранжевым огнем и испепеляющим жаром. Он 
чувствовал, как плавятся его волосы, как обугливается плоть на его руке, груди, 
лице. Он не смог сдержать вопль.
Силой взрыва навалившегося на него чвиденча разметало на части, мгновенно 
обратив их в пепел. Шипение, рычание и визг неслись отовсюду, перекрывая грохот 
взрыва. Маг чувствовал вонь горящего мяса. Без сомнения, его собственного.
В один мучительный миг все закончилось.
Он открыл глаза и обнаружил, что таращится в темное небо. На секунду ему пришла 
в голову абсурдная мысль, что от его заклинания обуглились даже облака, но потом 
он сообразил, что над ними собирается буря.
Оглушенный, Фарон стряхнул с себя обугленные останки чвиденча — не более чем 
клочья горелого мяса — и, прищурившись, медленно сел. Он стер с лица запекшуюся 
кровь и моргал, пока не прояснилось затуманенное зрение. Рука его превратилась в 
почерневшую, обугленную головешку. Пока она не болела, но скоро начнет.
Маг огляделся и увидел, что огненный шар опустошил изрядную территорию. Округлое 
пятно почерневшего и частично оплавившегося камня обозначало его границы. Небеса 
он не опалил, но зато неплохо обработал землю. Фарон испытал профессиональную 
гордость за силу вызванных им разрушений.
Внутри круга Джеггред стоял на четвереньках, тяжело дыша и хлопая глазами. Между 
когтей у него валялись куски обугленных тел чвиденча, изо рта свешивались лапы 
тварей. Окровавленный, но лишь слегка опаленный, дреглот холодно уставился на 
Фарона, выплюнул лапы и с трудом поднялся.
— Тебе сейчас понадобится что-нибудь получше огня, маг, — проскрежетал дреглот.
К изумлению Фарона, и Данифай, и Квентл тоже остались живы. Обе они обгорели и 
дымились, обе были в мелких ранах и кровоподтеках, но — живы. Квентл стояла на 
противоположной стороне обожженного круга, вернувшись к своему обычному росту. 
Ее змеи, припорошенные пеплом, шипели на Фарона. Маг нахмурился, жалея, что не 
сумел прикончить хотя бы их.
Данифай стояла на другой стороне круга, опираясь на свой моргенштерн, чтобы не 
упасть. Должно быть, во время схватки она сумела удержать оружие и снова 
подняться на ноги.
На поле боя валялось около двух десятков туш чвиденча, опаленных, дымящихся и 
смердящих.
— Что, во имя Абисса, ты такое сделал? — поинтересовалась Данифай и закашлялась. 
Покрасневшая от огня кожа на ее лице была вся исцарапана когтями.
«К несчастью, спас твою шкуру», — подумал Фарон, но вслух этого не сказал.
— Заклинание получилось неудачным, госпожа Данифай, — ответил он вместо этого.
— Неудачным? — переспросила Квентл. Ей сильно опалило волосы, но в остальном 
она, казалось, не слишком пострадала от огненного шара. — Да уж. — Она 
кашлянула. — Если твое заклинание вышло неудачным, маг, значит, ты недостоин 
доверия и в дальнейших схватках.
Фарон хмыкнул разбитым носом и поклонился, насколько позволяло его израненное 
тело. Укус на животе пульсировал, руку терзала мучительная боль.
Данифай сверкнула на него глазами и добавила:
— В другой раз, мужчина, потрудись предупредить, прежде чем очередное твое 
заклинание… получится неудачным.
Фарон пренебрежительно фыркнул и сразу же пожалел об этом. Кровь брызнула у него 
из носа, лицо исказилось от боли.
Увидев это, Джеггред фыркнул тоже.
Превозмогая боль, Фарон ответил Данифай:
— А вы могли бы предупредить меня немножко заранее, чем…
Какое-то царапанье за границей круга привлекло внимание Фарона, и он умолк.
Остальные проследили за его взглядом.
Нашествие продолжалось, но дело было не в нем.
Добрых два десятка чвиденча поднимались, дымясь, с камней за пределами 
опаленного круга. Их лапы были переломаны, тела и шерсть обожжены, но они тоже 
пережили взрыв. Они зашипели, вскинули передние лапы с когтями и на ощупь 
двинулись вперед.
— Похоже, схватка-то еще не окончена, — заметил Фарон и был отчасти 
удовлетворен, когда Квентл наградила его кислым взглядом.
Верховная жрица щелкнула плетью, и змеи зашипели на чвиденча. Данифай взмахнула 
моргенштерном и шагнула поближе к Джеггреду. Дреглот откинул голову и издал 
такой рев, что задрожали скалы.
фарон позволил себе подразнить своих спутников еше мгновение, прежде чем сказал:
— Но, с другой стороны, может, и окончена. — Он на сегодня был сыт чвиденча по 
горло. — Подойдите ближе, — велел он жрицам и дреглоту и посмотрел прямо на 
Данифай. — Таким образом, вы предупреждены.
Его спутники переглянулись и поспешно придвинулись к нему, в то время как 
чвиденча медленно ползли вперед. Фарон извлек щепотку фосфорного порошка из 
хранилища, устроенного им в карманах пивафви, подбросил его в воздух и произнес 
заклинание. Перед ними со свистом воздвиглась полупрозрачная завеса зеленого 
пламени, огненное кольцо высотой в двадцать шагов, пылающее между ними и 
чвиденча. Языки пламени весело плясали, отбрасывая на них тусклые зеленоватые 
отсветы.
— Это остановит их на время, — предупредил Фарон.
Спутники не соизволили поблагодарить его, но он испытал некоторое 
удовлетворение, когда даже змеи из плетки с облегчением расслабились.
Поскольку больше в данный момент делать было нечего, Фарон решил заняться собой.
— Прошу меня извинить, — сказал он, заткнул пальцем одну ноздрю и сморкнулся, 
выдув изрядный сгусток крови и соплей, потом повторил ту же операцию с другой 
ноздрей.
Он был несколько сконфужен всем этим — нечто подобное мог бы проделать Джеггред, 
— но у него не было выбора. Он едва мог дышать. Фарон помотал гудящей головой, 
пытаясь прочистить мозги, достал из внутреннего кармана носовой платок и, как 
мог, вытер лицо. Белый шелк стал черным от сажи и красным от крови.
Сквозь огненное кольцо Фарон видел, как чвиденча круясат возле него, следя за 
ними через прорехи в пламени. За чвиденча он все еще улавливал 
смертоубийственное буйство Нашествия.
— Это надолго, маг? — спросила Квентл.
— К несчастью, недостаточно надолго, — ответил он. — Может, на четверть часа. 
Сколько еще продлится это Нашествие?
Квентл заткнула плеть за пояс и покачала головой. Фарон не понял, означало ли 
это, что она не знает или что просто не желает отвечать.
— Столько, сколько пожелает Ллос, — бросила Данифай и прицепила к поясу свое 
оружие. Она провела пальцами по царапинам на лице, проверив, насколько они 
глубоки.
— Не слишком полезная информация, госпожа Данифай, — отозвался Фарон. — И как 
нам повезло, что Ллос пожелала устроить его именно тогда, когда мы заявились 
сюда.
— Полегче, маг, — предостерегла его Квентл.
— Вот именно, — подхватила Данифай, пристально глядя на него.
Фарона так и подмывало немедленно поинтересоваться, почему чвиденча не 
послушались приказов ни Квентл, ни Данифай, но одного взгляда на плетку Квентл 
было достаточно, чтобы отказаться от этого намерения.
Вместо того он сказал:
— Я полагаю неблагоразумным идти пешком при таких обстоятельствах. Чвиденча 
могут оказаться еще наименьшим из зол. Похоже, Паучья Королева решила сделать 
Нашествие частью нашего испытания.
Жрицы ничего не ответили, но вгляделись сквозь завесу зеленого огня с 
отсутствующим и непроницаемым видом. Возможно, они тоже гадали, почему чвиденча 
не подчинились их силе.
— Нам надо укрыться на время, — произнесла наконец Данифай. — Пусть Нашествие 
идет своим чередом. Потом мы снова сможем передвигаться пешком.
Джеггред следил за чвиденча голодным взглядом:
— Маг сказал, что огненная стена продержится всего четверть часа. Какое убежище 
мы найдем за такой короткий срок?
— Пещеры, — ответил Фарон.
Все посмотрели на Фарона, потом на землю, на окружающие их воронки.
— Почему не на вершине одной из скал? — спросила Данифай, указав на один из 
бесчисленных черных каменных пиков, которыми был утыкан Уровень. — Похоже, мало 
кто из пауков может или хочет лезть на такую высоту.
— Взгляните на небо, госпожа Данифай, — предложил Фарон. Солнце было уже 
неразличимо за стеной черных грозовых туч. — Я думаю, что под землей будет 
безопаснее и уютнее.
Кроме того, Фарон уже имел дело с неким ужасом на вершине такой скалы. Он не 
испытывал ни малейшего желания повстречаться еще с каким-нибудь.
— Пещеры, — кивнула Квентл.
— Да, госпожа, — прошипела одна из змей ее плети. — В пещерах будет безопаснее.
— Молчи, Зинда, — мягко велела своей плетке Квентл.
— Безопаснее? — презрительно усмехнулся Джеггред. — Безопасность волнует трусов, 
робких жриц и слабых магов. — Он со значением оглядел по очереди Квентл и 
Фарона.
Фарон улыбнулся дреглоту и перевел взгляд на Квентл:
— Я хотел бы напомнить вашему племяннику, что именно госпожа Данифай предложила 
найти убежище, чтобы избежать опасностей Нашествия. Означает ли это, что ты 
считаешь ее робкой, Джеггред? — Фарон выждал немного, наслаждаясь выражением 
испуга на лице Джеггреда, потом продолжил: — Похоже что нет. Но как бы там ни 
было, ты, видимо, предпочитаешь подождать нашего возвращения на поверхности. Я 
полагаю, что это блестящая идея. Спасибо, Джеггред. О твоей храбрости будут 
слагать песни.
Он делано поклонился дреглоту, и Джеггред заворчал и оскалился.
Фарон проигнорировал урода — выставить дурака дураком лишь на миг позабавило его 
— и заглянул в зияющий зев норы чвиденча.
Он обратился к Квентл:
— Я могу запечатать за нами вход в пещеру заклинанием, и там мы подождем 
столько, сколько будет нужно. Когда буря пройдет и грызня закончится, я сумею 
снова вывести нас наверх, и тогда мы продолжим путь.
Квентл кивнула:
— Отличная мысль, Мастер Миззрим.
Джеггред презрительно хмыкнул, и Квентл уставилась на него взглядом, который 
заморозил бы даже огненную элементаль. Змеиные головы ее плети приподнялись и 
тоже воззрились на дреглота.
— Племянник? — осведомилась верховная жрица, и это слово прозвучало в ее устах 
оскорблением. — Ты, кажется, хочешь еще что-то сказать?
Джеггред открыл было рот, но ладонь Данифай легла на его руку и остановила 
слова, готовые сорваться у него с языка.
Данифай обезоруживающе улыбнулась и посмотрела на Фарона.
— Мастер Миззрим дал нам разумный совет, — сказала она, обращаясь как бы к 
Джеггреду, но на самом деле к Квентл. — И госпожа Квентл настолько мудра, что 
прислушалась к нему. — Она выдержала паузу, потом склонила прелестную головку 
набок и нахмурилась. — Хотя я никогда прежде не видела, чтобы мужчина имел такое 
влияние на жрицу Ллос.
Фарон едва не рассмеялся вслух, настолько очевидной была ее игра. Данифай 
надеялась вбить клин между Фароном и Квентл, намекая, что верховная жрица 
чересчур зависима от мага.
— Едва ли это можно назвать влиянием, — ответил он. — Но возможно, не будь она 
единственной демонстрирующей мудрость жрицей в этой маленькой компании, ей не 
пришлось бы полагаться на ничтожные советы простого мужчины.
Джеггред сверкнул на него глазами, оскалив клыки. В ответ Фарон тоже воззрился 
на олуха.
Данифай сделала вид, что не слышит Фарона. Она смотрела только на Квентл.
Жрица Бэнр встретила взгляд Данифай, натянуто улыбнулась и произнесла:
— Некоторые мужчины тоже служат определенным целям, младшая жрица. — Она тоже 
выждала мгновение, прежде чем добавить: — Разумеется, следует тщательно 
выбирать, которые из мужчин лучше послужат стоящей перед тобой цели. — После 
этого она перевела презрительный взгляд на Джеггреда. — Жрица, неспособная 
правильно выбрать среди мужчин подходящего слугу, — чаще всего мертвая жрица. 
Может быть, твой дреглот способен посоветовать что-нибудь умное по обсуждаемому 
вопросу?
— Посоветовать?! — прорычал Джеггред. — Вот тебе мой совет, ты…
— Джеггред, — оборвала его Данифай и шлепнула Дреглота по одной из боевых рук, — 
замолчи.
Дреглот не сказал больше ни слова.
— Ваш пес хорошо выдрессирован, — заметил Фарон, и Джеггред рванулся к нему.
Данифай поймала его за гриву и остановила на полпути. Фарон стоял спокойно и 
улыбался.
И снова Данифай не обратила на него внимания, обратившись вместо этого к Квентл:
— Нет, Джеггреду пока нечего сказать. Он мужчина и дает советы лишь тогда, когда 
я велю.
Фарон видел, как в глазах Квентл мелькнула ярость. Она шагнула к Данифай — даже 
Джегтред не осмелился встать у нее на пути, хотя и остался рядом с бывшей 
пленницей, — и свысока уставилась на младшую жрицу.
— Мой племянник никогда не славился интеллектом, — бросила она.
Данифай улыбнулась и похлопала дреглота по руке.
— Да, госпожа Квентл, — согласилась она. — Только преданностью.
Лицо Квентл окаменело. Она обожгла Данифай еще одним взглядом напоследок и 
повернулась к Фарону:
— А полагаюсь я на одну лишь Ллос, мужчина.
Услышав эти слова, Фарон понял, что Данифай добилась именно того, на что 
надеялась.
— Разумеется, госпожа, — ответил он, и только, поскольку говорить больше было 
нечего. Удар уже был нанесен.
Стоя позади Квентл, Данифай хитро улыбнулась ему. Джеггред заворчал на него с 
нескрываемой ненавистью.
— Пещера, госпожа? — проигнорировав обоих, обратился он к Квентл.
— Пещера, — кивнула она. — Но сначала…
Верховная жрица достала из внутреннего кармана своего пивафви исцеляющий жезл, 
отобранный ею у Халисстры Меларн еще в Чед Насаде. Она дотронулась им до себя и 
прошептала приказание. Раны на ее лице затянулись, ожоги начали проходить, и 
дыхание сделалось более легким. Потом она подошла и, не спрашивая разрешения, 
коснулась жезлом Фарона и повторила процедуру. К его великому облегчению, нос 
его сросся, обуглившаяся рука регенерировалась, бесчисленные раны и царапины на 
теле закрылись.
— Благодарю вас, госпожа, — сказал он с поклоном.
Квентл не ответила на его благодарность. Она убрала жезл в карман плаща, 
повернулась к Данифай и заявила:
— Без сомнения, ты позаботишься о себе и о своем верном дреглоте.
Фарон усмехнулся. Похоже, Данифай не могла позаботиться ни о ком. Хотя богиня 
пробудилась, и заклинания снова были подвластны обеим жрицам, редко кто из жриц 
Ллос хранил в памяти много исцеляющих заклинаний. Жрицы Паучьей Королевы не 
исцеляли, они уничтожали. Квентл смогла полностью исцелить себя и Фарона лишь 
потому, что у нее был жезл Халисстры.
К его удивлению, Данифай улыбнулась Квентл.
— Ллос позаботится о нас, — ответила она. — Как всегда.
— Несомненно, — отозвалась Квентл с коварным видом.
Фарон привел в порядок свою одежду. Прямо у его ног зиял лаз в пещеру. Он почти 
вертикально уходил в скалу. Стены лаза были затянуты паутиной, и из него жутко 
воняло.
— После вас, госпожа Данифай, — предложил Фарон и указал вниз, на пещеру, 
подумав про себя, что в конце концов там, внизу, может оказаться и что-то 
опасное.
Данифай презрительно усмехнулась и бросила:
— Пойдем, Джеггред, Мастер Миззрим все еще робеет.
Дреглот подхватил красавицу меньшими руками и поднял в воздух.
— Как галантно, — заметил Фарон.
Взгляд дреглота пробуравил мага насквозь.
Одна нога Данифай высунулась из-под плаща. Жрица была в обтягивающих брюках, и 
изгибы ее бедра и ляжки, против воли Фарона, притягивали его взгляд.
Она заметила, что маг разглядывает ее, и не стала прикрывать ногу.
Спускаемся, — сказала она Джеггреду, одновременно соблазнительно улыбнувшись 
Фарону.
Джеггред коснулся броши Дома Бэнр и левитировал вниз, в пещеру.
Ради Квентл Фарон на языке жестов показал вслед Данифай:
— Шлюха.
Он поднял глаза и увидел, что Квентл смотрит на него с непроницаемым выражением 
лица. Она вытащила плеть и шагнула к входу в пещеру.
— Запечатай его за нами, маг, — бросила настоятельница Арак-Тинилита.
Жрица Бэнр дотронулась до броши и последовала вниз за Данифай и своим 
племянником, держа плеть наготове на случай засады.
Фарон задержался на краю, глядя, как макушка Квентл погружается во тьму. Квентл 
сказала Данифай, что некоторые мужчины служат определенным целям, — ему нужно 
было удостовериться в том, что она продолжает считать его как раз таким 
мужчиной.
На мгновение, краткое, как удар сердца, он задумался, не бросить ли ее, не 
бросить ли все это путешествие вообще, но быстро отказался от этой глупой идеи. 
Ллос пробудилась, и сила богини снова стала доступной ее жрицам; все постепенно 
приходит в норму. Кроме того, по возвращении в Мензоберранзан Фарону пришлось бы 
отвечать перед Громфом и Домом Бэнр за любой вред, прямо или косвенно 
причиненный им Квентл.
Поскольку ничего другого не оставалось, он прикоснулся к броши Дома Миззрим и 
шагнул в устье пещеры. Паря в воздухе, он прислушался к темноте внизу, гадая, не 
осмелились ли Данифай с Джеггредом на самом деле устроить засаду. Он ничего не 
услышал и начал спускаться. Зависнув прямо под лазом, он извлек из кармана 
круглый кусочек отполированного гранита, камешек, давным-давно купленный им у 
торговца древностями на мензоберранзанском базаре. Фарон положил его на ладонь, 
прижал большим пальцем, простер руки ладонями вниз и произнес магические слова.
Когда он закончил заклинание, магия закрыла лаз пещеру каменной стеной. Края ее 
сплавились со скалой, отрезав доступ лучам солнца Ллос. Надвигающаяся буря и 
бурлящее Нашествие остались за стеной. Пещера погрузилась в приятную темноту, к 
которой глаза фарона быстро приспособились.
Он убрал кусочек гранита на место и спустился по ходу до конца. Тот немного 
изгибался то там, то тут, но неизменно уходил вниз. Маг не слышал оттуда никаких 
звуков и сделал вывод, что ничто опасное не затаилось там, не считая его 
компаньонов. Предосторожности ради он достал из кармана еще один кусочек 
чешуйчатки и приготовился быстро сотворить заклинание, сдирающее мясо с костей. 
Ему вспомнилась старинная пословица дроу «Держи друзей на расстоянии удара меча, 
а врагов — ножа». Он понял, насколько она мудра. Никогда Фарон не испытывал 
большего беспокойства, чем если Джеггред и Данифай оказывались вне поля его 
зрения.
Ему было понятно, что Данифай пытается оспорить притязания Квентл на роль 
Йор'таэ. Может быть, она думала сама занять это место? Как бы абсурдно это ни 
звучало, Фарон полагал, что так оно и есть.
Что до него, он начинал думать, что ни та, ни другая жрица не является Избранной 
Ллос и не станет ею.
ГЛАВА 7 

Нимор стоял посреди дымящихся развалин Чед Насада, на растрескавшемся балконе 
некогда роскошного, величественного дома. Наложенная на дом магическая защита в 
значительной мере спасла его от разрушения во время падения на дно пропасти, и 
все же он, разбитый и покосившийся, валялся теперь на каменном дне.
Вокруг него лежала в руинах большая часть Чед Насада. По всему дну расселины 
грудились булыжники и каменные обломки, словно надгробные памятники некоего 
племени титанов. Когда-то этот город висел над пропастью в сетях прочной 
окаменевшей паутины. Потом явились дергары, паутина была уничтожена их бомбами с 
огнем, зажигающим камни, и город пал.
Нимор улыбался, глядя на разрушения. Он возвратился из Чольссина, чтобы еще раз 
взглянуть на дело рук своего народа.
В вышине над ним висели те немногие сети, что уцелели после обстрела дергарскими 
бомбами. Несколько непострадавших зданий запутались в порванных окаменевших 
нитях, словно угодившие в паутину пещерные мухи, и беспомощно раскачивались над 
бездной. Горстка менее знатных Домов, выстроенных скорее на стенах пропасти, чем 
на сетях, висевших некогда над нею, по большей части остались неповрежденными.
Нимор знал, что его соплеменники уже начали восстанавливать город в соответствии 
со своими представлениями. Дроу, которые служили Жазред Чольссин, работали на 
дне пропасти, на ее стенах, на уцелевших сетях на самом верху. В глубинах пещеры 
шелестели крылья теневых драконов, и многие из разрушенных зданий, лежащих на 
дне расселины, уже слились с Гранью Тени. Маслянистые, непроницаемые клубы тьмы 
обволакивали те места, которые существовали на обоих Уровнях одновременно.
Нимор понимал, что на преобразования уйдут десятилетия, возможно даже века, Но 
когда работа будет завершена, Чед Насад станет еще одним Чольссином. 
Возрожденный Чед Насад будет очередным городом дроу, в котором нет ни Паучьей 
Королевы, ни ее слуг.
Нимор улыбался, но сдержанно. Горечь неудачи все еще мучила его, перевешивая 
удовлетворение, которое он испытывал бы в противном случае. Он надеялся увидеть 
преображенным не только Чед Насад, но и Мензоберранзан.
Он взглянул на магическое кольцо тьмы на своей руке, полоску текучей черноты, 
обвившуюся вокруг пальца, точно крохотная ядовитая змея. Из множества магических 
предметов лишь это кольцо и брошь его Дома сохранили свою магию после того, как 
Громф Бэнр произнес разъединяющее заклинание во время сражения над Базааром. 
Нимор до сих пор не заменил ни одной из утраченных вещиц. Он расценивал эту 
нищету как кару за свою неудачу.
Мензоберранзан. Он мысленно видел этот город, представлял его лежащим в руинах, 
подобно Чед Насаду…
Он отогнал это видение. Мензоберранзан выстоял, и Ллос вернулась. Нимор 
проиграл, и он больше не Священный Клинок.
Он вздохнул, поглаживая кольцо.
Отец-Покровитель Томфаэль приказал Нимору еще один, последний раз побывать в Чед 
Насаде и Мензоберранзане, взглянуть на то место, где Жазред Чольссин добился 
успеха, и на другое, где он потерпел неудачу. Нимор, разумеется, должен был 
повиноваться его воле.
Кроме того, кое-кто в Мензоберранзане — некий плешивый тип и некий полудемон — 
требовал его внимания.
— Итак, это успех, — сказал себе Нимор, бросив последний взгляд вокруг. — Теперь 
— к поражению. — Без долгих слов он повелел силе кольца тени переместить его на 
Грань.
Когда магия сработала, разрушенный Чед Насад исчез и его место занял призрачный 
двойник. Реально существующими здесь казались лишь те части города, которые были 
перенесены на Уровень Тени.
Нимор приказал открыть путь вдоль Грани в Мензоберранзан, и тот открылся перед 
ним. Он ступил на него, взмахнул крыльями и взмыл в воздух. По Грани Тени, не 
связанной физическими законами первого Материального Уровня, можно было 
перемещаться быстро. Свивающиеся в спираль ленты тьмы тянулись вслед за Нимором, 
проходили сквозь него. Сила кольца и сущность самой Грани позволяли потратить на 
это путешествие меньше часа вместо нескольких дней.
Некоторое время спустя он оказался в теневом двойнике Мензоберранзана, среди 
призрачных, мертвых подобий шпилей, башен и сооружений из сталагмитов. Усилием 
воли он прошел через завесу между Гранью и первым Уровнем и очутился под 
потолком Мензоберранзанской пещеры, паря во тьме. Темнота обволокла его, сделав 
невидимым даже для острых в иных обстоятельствах глаз любого дроу, которому 
вздумалось бы посмотреть наверх. Нимор с высоты вглядывался в место своего 
провала.
Жазред Чольссин при помощи магических кристаллов наблюдал за городом, следя за 
событиями даже после того, как Нимор покинул его. Ему было известно, что 
показывали эти прорицания: войска, которые он столь тщательно расставлял для 
завоевания Мензоберранзана, пребывали в полном беспорядке.
Вок и его Карательный Легион начали отступать, с боями отходя по пещерам к 
востоку от грибных рощ. Без сомнения, танарукки сумеют добраться до логова под 
Хеллгейтской Башней, сохранив свои шкуры — если не свое достоинство — в целости 
и сохранности. Хоргару и его нелепому дергарскому воинству повезло меньше. Серые 
дворфы превратили Брешскую крепость в изрытую воронками, опаленную, почерневшую 
пустыню, но не смогли прорваться внутрь — Мили-Магтир, Арак-Тинилит и Магик 
остались в руках мензоберранзанцев. Сражение здесь все еще продолжалось. Разрывы 
и вспышки магической энергии свидетельствовали о жестокой битве. Нимор знал, что 
все это напрасно. Ллос пробудилась; возможность завоевать город была упущена. 
Паучья Королева снова отзывалась на молитвы своих жриц, и, когда из 
Арак-Тинилита выйдут ее дочери и поддержат войско Мензоберранзана своими вновь 
обретенными заклинаниями, дергары будут разбиты. Немногим из них удастся хотя бы 
унести ноги из города. В отличие от Вока, Хоргар был слишком слеп или слишком 
глуп, чтобы понять это.
Взгляд Нимора задержался на высоком плато Брешской крепости, в особенности на 
грандиозных шпилях Магика. Где-то там, внутри, — он знал это, — находится Громф 
Бэнр. При мысли об Архимаге кровь Нимора вскипала в жилах. Громф уничтожил 
личдроу Дирра — после их магического поединка Базаар превратился в груду 
дымящихся развалин — и способствовал краху всего Нашествия. Нимор и ненавидел, и 
уважал его.
Он взмахнул крыльями и посмотрел направо, на величественную колонну Нарбондели. 
Ее подножие пылало в темноте красным — дерзкий маяк, возвещающий всему Подземью, 
что Мензоберранзан устоял. Нимор подумал: не сам ли Громф Бэнр зажег эти 
сигнальные огни?
С пугающей внезапностью Нимор утратил вдруг контроль над своими чувствами. Волна 
невыносимой горечи нахлынула на него. Он стиснул кулаки и сдержал рев, готовый 
вырваться из глотки.
Он хорошо сражался, составлял отличные планы и почти — он был на рофий волосок 
от этого — почти победил самый могущественный город дроу во всем Подземье. Чед 
Насад как боевой трофей померк бы в сравнении с такой драгоценностью, как 
завоевание Мензоберранзана.
Разумеется, он знал, что почти не считается, что оно не заменяет успеха, как для 
него самого, так и для Жазред Чольссин. Это почти ничего не дало ему. Оно стоило 
ему почетного места Священного Клинка Жазред Чольссин.
Заставляя его вернуться сюда, Отец-Покровитель и хотел, чтобы он усвоил этот 
урок, — Нимор должен был познать вкус поражения, надышаться его запахом 
настолько, чтобы никогда больше не позволить подобному повториться. Крошечный 
росток смирения укоренился в его душе и смягчил его прирожденную 
самонадеянность.
«Ты обещал очистить Мензоберранзан от зловония Ллос, — сказал ему 
Отец-Покровитель Мауззкил. — Сделал ли ты это?»
Нимор ответил честно: «Нет, не сделал». Он лишь почти не сделал этого и едва не 
задохнулся от горького привкуса этого почти.
«Будут другие возможности, — пообещал Отец-Покровитель Томфаэль. — Если ты 
научишься мудрости».
«Я запомнил этот урок, Томфаэль», — подумал Нимор.
Он смотрел на Брешскую крепость, где еще бушевало сражение, на берега 
Донигартена, где солдаты-дроу рыскали между гигантских грибов. Он думал о 
Хоргаре, о слабостях маленького князька…
Нимор тоже должен преподать кое-кому урок. И учеником его будет Хоргар.
Приведя разум в порядок, он взглянул на Мензоберранзан в последний раз. Он 
разглядывал стройные летящие шпили, высокие башни, причудливую архитектуру 
особняков Великих Домов — эти безмолвные свидетели невыносимого высокомерия 
мензоберранзанцев. Возможно, они тоже научились обуздывать свою заносчивость 
смирением.
А может, и нет.
Нимор посмотрел сверху на город и против своей воли кивнул ему в знак уважения.
Город победил его.
На этот раз.
Легким усилием воли он скользнул в унылую мрачность Грани Тени.

Лаз чвиденча пошел отвесно вниз, прямой, как удар копья, и завершился округлой 
пещерой, от которой отходил широкий горизонтальный туннель. Стены были затянуты 
старой паутиной, тут и там валялись клочья шкур, без сомнения остатки трапез 
чвиденча. Джеггред рассеянно поддевал их ногами. Сухой воздух пахнул затхлостью 
и тленом.
Фарон опустился на землю рядом с Квентл. Змеи ее плети стрельнули в него 
язычками.
Данифай и Джеггред стояли поодаль, наблюдая за ними. Данифай поглаживала 
пальцами свой священный символ.
Фарон не мог не думать о том, что на Поверхность они вернутся не все. 
Предосторожности ради он все еще прятал в кулаке кусочек чешуйчатки.
— Туннель за нами запечатан, госпожа, — сообщил он Квентл.
Она кивнула, взглянула на горизонтальный туннель и сказала:
— Пройдем еще немного. Поищем более подходящее место для отдыха.
Никто не возражал, и Квентл направилась к туннелю. Все присоединились к ней. 
Пещера была достаточно широкой, чтобы четверо могли идти в ряд, и именно так они 
и шли. Никто не хотел поворачиваться спиной к остальным.
Там и сям от главного туннеля ответвлялись другие, поменьше, и уходили во тьму. 
Фарон гадал, не пронизан ли весь Уровень Ллос такими туннелями, образующими 
здесь свое собственное Подземье. Ему подумалось, что, возможно, они спаслись от 
чвиденча и Нашествия лишь для того, чтобы в глубинах столкнуться с чем-нибудь 
похуже.
«Тут уж ничего не поделаешь», — подумал он, но все же продолжал прислушиваться к 
доносящимся впереди звукам.
Он не слышал ничего, кроме дыхания Джеггреда и скрипа башмаков по камням. 
Дреглот отбрасывал с их пути всяческие останки, но ничего живого им не 
встречалось. Похоже было, что после того, как стая чвиденча осталась на 
поверхности, по меньшей мере главный горизонтальный туннель опустел.
Вскоре они дошли до еще одной округлой пещеры, усеянной еще большим количеством 
высохших паучьих шкур и сброшенными во время линьки оболочками чвиденча. 
Оболочки, тонкие, как хороший пергамент, были похожи на множество призраков 
чвиденча. Джеггред ухватил одну из них за лапу, и оболочка рассыпалась в прах у 
него в руке.
На полу пещеры пузырились и испускали дым и зловоние несколько маленьких луж 
зеленой кислоты. Дым уходил сквозь трещины в низком потолке. Естественная арка в 
дальнем конце пещеры открывалась в очередной большой туннель.
— Может быть, здесь, госпожа? — отважился Фарой. — Мы неуязвимы для нападения 
сзади, — «По крайней мере для чвиденча», — подумал он, — и можем выставить 
часового в туннеле перед нами. Отдых даст мне время для того, чтобы порыться в 
магических книгах заменить те из заклинаний, что я уже истратил.
Он знал, что отдых также позволит жрицам, после короткого Дремления, пополнить 
собственный запас заклинаний от Ллос. Пара-тройка исцеляющих заклинаний Квентл 
могла бы пойти ему на пользу. Квентл разглядывала его с холодным презрением, 
явно недовольная тем, что он снова дает ей советы.
— Это место не хуже других, — все же сказала она. — Мы поедим, отдохнем и 
помолимся Ллос.
Не слыша возражений, Фарон отыскал подходящий валун и плюхнулся на него.
— Первым дежурит Джеггред, — объявила Квентл.
Дреглот, крошивший очередную оболочку чвиденча, взглянул на Данифай, которая 
кивнула ему.
— Отлично, — ответил Джеггред Квентл и направился через пещеру к входу переднего 
туннеля.
Квентл зло наблюдала за ним.
— He здесь, племянник, — добавила она, когда полудемон хотел было остановиться. 
— Поглубже в туннеле. Мне будет мало проку узнать об опасности, когда та будет 
уже перед нами.
Джеггред раздраженно рыкнул и снова глянул на Данифай. Бывшая пленница 
заколебалась.
— Ты боишься остаться со мной наедине? — поинтересовалась Квентл у Данифай, 
позаботившись, чтобы голос ее так и сочился презрением.
Та с вызовом посмотрела на верховную жрицу серыми глазами.
— Пока я не вижу оснований для этого, — парировала она.
Квентл улыбнулась. Не отводя взгляда от Данифай, она махнула Джеггреду и велела:
— Ступай, племянник.
Джеггред не сдвинулся с места, пока Данифай легким движением пальцев не указала 
ему в сторону туннеля.
— Я буду неподалеку, — предостерег Джеггред всех разом.
Даже после того, как дреглот, крадучись, скрылся в туннеле, Квентл продолжала 
разглядывать Данифай. Бывшая пленница старательно игнорировала ее: она осмотрела 
свои раны, стряхнула с себя снаряжение и разделась до туго облегающих туники и 
брюк. Все тело ее было в ссадинах, порезах и синяках, но ничуть не стало от 
этого менее привлекательным.
Фарон снова был потрясен изумительной физической красотой этой женщины. Мужчины 
сражались и умирали за вещи куда менее прекрасные, нежели фигура Данифай.
Печально, что она должна умереть. Надо надеяться, что скоро.
Некоторое время спустя Квентл занялась своими вещами, в то время как ее змеи 
следили за Данифай. Фарон счел это за перемирие и тоже начал обустраиваться.
Все трое устроились на отдых настолько далеко от остальных, насколько позволяли 
размеры пещеры, прижавшись спинами к затянутой паутиной стене туннеля. Они в 
молчании воспользовались запасами, добытыми для них давным-давно Вейласом 
Хьюном, и в молчании погрузились в раздумья среди мусора, оставшегося от 
чвиденча.
Чтобы убить время, Фарон пересмотрел и привел в порядок магические компоненты в 
многочисленных карманах пивафви. Потом он достал из межпространственного кармана 
в своем ранце одну из дорожных магических книг и заменил в памяти уже 
израсходованные им заклинания на новые. Имея в виду, что, возможно, ему придется 
использовать магию против Джепреда и Данифай, он отбирал их с особой 
тщательностью.
К тому времени, как он закончил, обе жрицы уже закрыли глаза и погрузились в 
Дремление. Фарон предположил, что они тайком окружили себя защитными 
заклинаниями, которые должны предупредить о чьем-либо приближении. Он 
активировал силу кольца Магика, увидел мягкое красное свечение магии вокруг 
каждой из жриц и улыбнулся.
«Для порождений хаоса, — подумал он, — дроу, несомненно, весьма предсказуемы».
В отличие от своей госпожи, змеи в плетке Квентл бодрствовали и были настороже. 
Две из них — К'Софра и Ингот, на взгляд Фарона, — вытянулись в струнку и не 
сводили глаз с туннеля, в который уковылял Джеггред. Две другие следили за 
Данифай, а одна — самка по имени Кворра — присматривала за Фароном.
Отчасти оскорбленный тем, что удостоился внимания всего одной сторожевой змеи, 
Фарон показал Кворре язык. В ответ она выстрелила своим язычком.
Фарон оставил это без внимания, вытянул ноги и поудобнее устроился на своем 
камне. Он устал, но не был еще готов уйти в Дремление. Некоторое время он 
наблюдал, как поднимается и опускается грудь Данифай. Он не позволял себе 
строить насчет нее лишних фантазий, зная, как ловко она умеет играть на мужской 
похоти себе во благо. Кроме того, Квентл уничтожит ее, — это лишь вопрос 
времени.
Наконец Фарон решил, что и ему стоит помедитировать часок-другой. Но сначала он 
должен соорудить вокруг себя защиту, подобную той, что создали жрицы. Она 
предупредит его, если какое бы то ни было существо подойдет к нему ближе чем на 
пять шагов.
Едва начав шептать заклинание, Фарон ощутил знакомое покалывание в мозгу. Он 
сразу узнал его, и по телу его пробежал куда более ощутимый трепет. Он оборвал 
заклинание, в восторге от того, что демоница снова нашла их.
«Рада нашей встрече, Мастер Миззрим», — бархатистым ментальным голосом 
промурлыкала Алиисза в его мозгу.
При этом нежном прикосновении ее разума к его Фарон, сам того не желая, 
расплылся в улыбке, словно ученик-первогодок. Хотя маг знал, что у нее есть свои 
причины следить за ним и его спутниками, он не мог отрицать, что рад ее 
вниманию.
«Алиисза, дорогая, — отозвался он, — мы все время встречаемся в самых странных 
местах».
«Это времена странные, милый, — ответила Алиисза. — А странные времена рождают 
странные связи».
«Хотелось бы надеяться», — передал он и улыбнулся еще шире.
Змея, что наблюдала за магом, зашипела в ответ на его улыбку. Фарон взял себя в 
руки и посмотрел поверх змеи.
Впереди, в туннеле, на расстоянии броска камнем, он видел очертания мускулистой 
фигуры Джеггреда. Дреглот сидел скорчившись, лицом к туннелю, его широкая спина, 
обращенная к Фарону, вздымалась и опадала в такт его зловонному дыханию. Фарон 
не мог сказать, спит ли дреглот или бодрствует. В отличие от дроу, Джеггред 
нуждался в настоящем сне.
Квентл и Данифай пребывали в Дремлении, хотя вид у обеих был сердитый. Это 
порадовало Фарона. Ему оставалось только разобраться со змеями Квентл.
«Жрицам, которых ты сопровождаешь, на отдыхе явно не по себе», — заметила 
Алиисза.
«Это наша родовая черта», — ответил он саркастично, как всегда.
«Просто им нужно сначала немножко от чего-нибудь устать», — сказала алю.
«От чего-нибудь?» — переспросил Фарон, прикидываясь оскорбленным.
Алиисза рассмеялась.
«Что такое Йор'таэ?» — спросила она.
Этот вопрос заставил Фарона вздрогнуть, но благодаря долгой практике это не 
отразилось ни на его лице, ни на лежащих на поверхности мыслях. Как вообще 
Алиисза узнала про Йор'таэ?
По-видимому, чувствуя его смятение, змея, следящая за Фароном, издала тихое 
шипение. Маг сделал вид, что не услышал его, и поудобнее устроился на камне.
«Откуда ты знаешь это слово?» — спросил он.
Алю шаловливо погладила ментальными пальчиками его мозг.
«Оно гремит на все нижние Уровни. В ветре, в воплях пытаемых душ, в бурлении 
кипящей воды. Что это такое, дорогой?»
Фарон не услышал в ее голосе ничего, кроме обычной хитрости, поэтому ответил 
правду:
«Йор'таэ — это Избранная Ллос».
«Ох! — откликнулась Алиисза. — И которая же это, красотка или дылда с плеткой?»
Фарон мог лишь покачать головой.
«А может, и не та, и не другая», — добавила Алиисза.
Это Фарон оставил без комментариев, хотя ее заявление обеспокоило его. Слова ее 
слишком перекликались с его собственными недавними мыслями. Он решил сменить 
тему.
«Где ты?» — спросил он.
«Я невидима. Посмотри вокруг и найди меня, — ответила она, мысленно улыбаясь. — 
Найдешь — получишь приз».
Простым усилием воли Фарон переключил свое зрение на то, чтобы видеть невидимые 
предметы и существа, — действие, которое он проделывал постоянно. Как бы 
ненароком, чтобы не насторожить змею, по-прежнему не сводившую с него глаз, он 
оглядел туннель, по которому они пришли, противоположный тому, где сидел 
Джеггред. Там он и увидел ее.
«Ты победил», — сказала она.
Алиисза в соблазнительной позе опиралась на стену туннеля, выгнув спину, отведя 
назад руки, распустив крылья настолько, чтобы обнажить свое гибкое тело — 
чувственный изгиб небольшой груди, длинные ноги, округлость бедер. Ее длинные 
эбеновые волосы струились по спине. Она смотрела на него и улыбалась. Ее мелкие 
зубки показались Фарону очаровательнее, чем он готов был признаться.
«Мои приветствия, леди, — сказал он. — Я мигом».
«Невежливо заставлять даму ждать, — отозвалась она. В голосе ее звучала улыбка. 
— Тебе придется искупить свою вину».
«И опять-таки, Алиисза, — ответил он, — хотелось бы надеяться».
Она хихикнула, и это прозвучало разом и по-девчоночьи, и 
соблазнительно-сексуально. Фарону это показалось восхитительным. Он бросил 
взгляд на следящую за ним змею. К счастью, он знал, как создать иллюзию, не 
требующую никаких материальных компонентов.
Шевеля лишь пальцами и тихонько шепча, он сотворил замысловатое заклинание. 
Магия накрыла все пространство, в котором он находился. Змее будет казаться, что 
Фарон остается на своем камне, глубоко погрузившись в Дремление, в то время как 
настоящий Фарон под прикрытием иллюзии сможет заниматься чем угодно в границах 
действия заклинания.
Закончив его, он взглянул на змею — по Кворре непохоже было, чтобы она заметила 
что-нибудь неладное, — и бесшумно поднялся на ноги. Взгляд змеи по-прежнему был 
устремлен на иллюзию, на поддельного Фарона.
Улыбаясь, маг вытащил из кармана клочок овечьей шерсти и прошептал заклинание, 
делающее его невидимым, — необходимая предосторожность, поскольку, когда он 
покинет зону действия магии, иллюзорный образ не будет больше укрывать его. Он 
знал, что текущая в Алиисзе кровь демонов позволяет ей видеть невидимые 
существа, так что у нее не будет проблем с тем, чтобы разглядеть его.
Алиисза у него в мозгу хихикнула снова, и от этого звука по телу его словно 
пробежал разряд. Странно, что присутствие демона — хотя бы и красивого — 
доставляет ему такую радость.
«Ловко, милый», — сказала она.
Он тихонько двинулся по туннелю к ней, оставив позади образ себя, лежащего на 
камне и погрузившегося в Дремление.
«Боги, но ты же выглядишь просто ужасно!» — воскликнула она, когда он подошел 
ближе.
Он знал это. Он прошел через Глубины Тени, через Абисс и Паутину Демонов и ни 
разу не мылся. С помощью магии он устранял неприятный запах и латал одежду, но 
только на это и хватало малых заклинаний.
«Путешествие было не из простых, — пояснил он. — Может, иллюзорный Фарон тебе 
больше понравится?» — Он ткнул пальцем в сторону выхода из туннеля.
«Нет, дорогой, — сказала демоница и легонько потянулась, эффектно демонстрируя 
свое тело. Ее зеленые глаза дразняще уставились на него, руки протянулись ему 
навстречу. — Я предпочитаю настоящего».
Едва оказавшись в пределах досягаемости, Фарон заключил красавицу-демоницу в 
объятия. Ее крылья распахнулись и окутали их, ее духи дурманили его, ее кожа и 
изгибы тела возбуждали. Он позволил себе миг наслаждения, жадно пробежав 
ладонями по гладкой коже ее тела, потом — с великим усилием — отстранил ее на 
расстояние вытянутой руки.
«Как ты нашла нас? — спросил маг. — Почему ты вернулась?»
Алиисза надула губки, и ее крылья затрепетали.
стр. 148-149
неплохо. И если Дом Бэнр озаботится заменой Громфа, тем больше у меня оснований 
вступить в тесный союз с Квентл».
«Какой-нибудь сувенир? — настаивала Алиисза. — Что-нибудь небольшое. Прядь твоих 
волос?»
Фарон сурово улыбнулся ей.
«Нет, Алиисза. Никаких подарков. Думаю, лучше я все свое оставлю при себе».
«Ты не так понял, — запротестовала она. — Я… — Она глянула поверх его плеча. — 
Похоже, твое отсутствие заметили. Прощай, любимый».
С этими словами Алиисза поцеловала его, как в последний раз, и исчезла, без 
единого звука телепортировавшись прочь и оставив его таращиться на стену. В 
воздухе остались аромат ее духов и эхо ее последних слов.
Прежде чем Фарон успел что-нибудь предпринять, его невидимое тело охватило 
пурпурное пламя. Волшебный огонь. Его пробрал внутренний озноб.
Зловоние гниющего мяса заглушило последние остатки запаха Алиисзы — дыхание 
Джеггреда. Фарон быстро сочинил в мозгу оправдание, хотя одновременно с этим он 
произносил магическую формулу, которая должна была запустить одно из наиболее 
могущественных его заклинаний.
Соскребя со стены щепотку паутины, он рассеял заклинание невидимости, обернулся 
и едва не уткнулся носом Джеггреду во вздымающуюся грудь. Дреглот подкрался к 
нему бесшумно, как ассасин.
— Джегг…
С умопомрачительной быстротой Джеггред схватил его за горло одной из боевых рук 
и вздернул в воздух так, что они оказались лицом к лицу. Фарон задыхался — 
отчасти от близкого дыхания дреглота, отчасти потому, что когтистая лапа сдавила 
ему дыхательное горло.
— Заклятие, чтобы скрыть твое отсутствие? — осведомился дреглот, кивнув на 
пещеру, где все еще возлежал иллюзорный Фарон. Джеггред задумчиво понюхал 
воздух. — Что это ты здесь делаешь, маг? — Его красные глаза сузились.
Он вытянул руку и с силой припечатал Фарона к стене пещеры.
Магический пивафви и кольца не дали ребрам мага сломаться от удара, не позволили 
даже невероятной силе Джеггреда придушить его, но и только.
— Отпусти… меня, — потребовал Фарон.
Он все больше злился, частью на Джеггреда, частью из-за страха, что, возможно, 
он неправильно понял мотивы Алиисзы. И все же он считал ниже своего достоинства 
дергаться, поэтому висел спокойно.
Джеггред крепче сжал горло Фарона и поднес другую боевую руку к самому лицу 
мага. Меньшими, человеческими руками дреглот ухватил Фарона за запястья, видимо, 
чтобы помешать ему творить заклинают, для завершения которых могли понадобиться 
жесты. Фарон мгновение попробовал сопротивляться и понял, что они куда сильнее 
его собственных рук. Между желтыми зубами Джеггреда застряли застарелые ошметки 
мяса.
— Она манипулирует тобой, — прокаркал Фарон, и оба знали, что он имеет в виду 
Данифай.
— Нет, — ответил Джеггред и усмехнулся. — Она манипулирует тобой. И моей теткой. 
— Он выплюнул это последнее слово, словно оно было отвратительным на вкус.
— Ты дурак, Джеггред, — выдавил Фарон. — И время покажет это.
Дреглот выдохнул ему в лицо смрадное облако: — Если и так, ты этого не увидишь, 
потому что тебе конец, маг. Давно уже пора.
Джеггред оглянулся на пещеру, проверив, не проснулись ли Квентл или Данифай. 
Никто не шевелился. Иллюзорный образ Фарона сидел на камне в блаженном 
Дремлении.
К удивлению Фарона, змеи в плети Квентл — все до единой — молча глядели в 
туннель, следя за их стычкой.
И тогда Фарон понял. Если змеи следят за их противоборством, значит, Квентл тоже 
следит за ним, по крайней мере косвенно. Она хочет увидеть, что станет делать 
Фарон, столкнувшись с ее племянником. Еще одно испытание. Он уже начал уставать 
от испытаний.
Джеггред, разумеется, увидел во всем этом лишь возможность прикончить 
надоедливого конкурента. Учитывая необъяснимую иллюзию Фарона, восседающую в 
лагере, дреглот, видимо, решил, что сможет сочинить любую историю, какую 
пожелает, насчет измены Фарона.
Джеггред склонился к нему совсем близко, и Фарон сморщился от его тошнотворного 
дыхания.
— Теперь видишь, да? — спросил дреглот. — Валяй, кричи. Ты будешь мертв прежде, 
чем они проснутся. Я объясню, что это была казнь изменника, и съем твое сердце. 
Моя тетка повопит, но ни на что большее не осмелится.
Фарон не мог не ухмыльнуться. Джеггред был воистину болваном. У него хитроумия 
как у кувалды. Фарона поражало, что в дреглоте вообще течет кровь дроу, 
настолько не способен тот был к интригам. Разумеется, встретив и убив Белшазу, 
Фарон понял, что по линии демонов в родословной Джеггреда дела обстоят далеко не 
самым лучшим образом.
— Твоя смерть забавляет тебя? — прошипел Джеггред, придвигаясь еще ближе.
Фарон отвернул лицо, чтобы легче было говорить:
— Нет, ты.
И он прошептал единственное слово силы, одно из самых могущественных, какие 
только знал.
Скрытая в нем магия ударила Джеггреда, будто булава титана. Зловонный дух 
вылетел из легких дреглота, и он выпустил Фарона — который, упав на землю, сумел 
удержаться на ногах, — зашатался, пробормотал что-то, брызжа омерзительной 
слюной, и упал на колени.
Фарон знал, что оглушающее слово выведет дреглота из строя лишь на короткое 
время. Он понимал также, что, возможно, при обычных обстоятельствах заклинание 
не подействовало бы на Джеггреда вовсе, но после боя с чвиденча дреглот ослабел 
и был уязвим.
Разумеется, Джеггред знал об этом не больше, чем о негласном дозволении Квентл 
на то, чтобы Фарон проучил этого олуха.
С подчеркнутым достоинством Фарон разгладил пивафви и поправил жесткий 
воротничок рубашки. Когда он обнаружил, что коготь Джеггреда порвал ему рубаху 
на груди, гнев его лишь вспыхнул с новой силой.
— Осел! — бросил он и съездил Джеггреду кулаком по голове.
Ему немного полегчало. Он ударил его еще два раза.
Дреглот стоял перед ним на коленях, пуская слюни и тихо постанывая.
Фарон взглянул в сторону пещеры и увидел десять узких, как щели, глаз, молча 
следящих за ним. Он тоже опустился на колени, чтобы взглянуть Джеггреду в 
безжизненное лицо.
Фарон размышлял, предлагать ли дреглоту заготовленное им оправдание: «Я собирал 
магические компоненты. Иллюзия нужна была для того, чтобы никого не обеспокоить 
на случай, если бы они проснулись и увидели, что меня нет. Невидимость — это 
одна из моих обычных предосторожностей, когда я действую в одиночку», — но 
решил, что не стоит. Квентл хотела испытать Фарона и одновременно преподать урок 
Джеггреду. Фарон заведет это дело настолько далеко, насколько это будет угодно 
верховной жрице.
— Запомни этот миг, демонячье отродье, — сказал он, приподняв рукой поникшую 
голову Джеггреда. — То, что я сделал, получше огня, верно? Если бы я захотел, то 
доволок бы тебя до одной из этих луж с кислотой и сунул в нее башкой. Вообрази 
себе это, дубина. Заклинание, с помощью которого я вывел тебя из строя, было 
средней силы. Захоти я твоей смерти, и мог бы в один миг содрать все мясо с 
твоих костей или одним лишь словом остановить твое сердце. — Он снова ударил 
дреглота по лицу, злясь скорее на себя из-за Алиисзы, чем на Джеггреда.
Фарон решил, что, прежде чем убить дреглота, он выжжет ему глаза. Он уже начал 
творить…
Но застыл, услышав щелчок плети.
— Мастер Миззрим! — резко окликнула его Квентл.
С усилием Фарон обуздал свой гнев и склонился к мерзкому лицу Джеггреда:
— Служи своей хозяйке, а я буду служить своей. В конце увидим, кто был прав. А 
тем временем я наложу на себя заклинание на случай непредвиденных обстоятельств. 
Может быть, ты не знаешь, что значит «непредвиденные обстоятельства»? Это 
значит, что если ты еще раз тронешь меня своими вонючими руками…
— Маг! — снова окрикнула Квентл.
Фарон облизал губы, оглянулся в туннель и медленно поднялся. Очевидно, урок 
окончен. Интересно, прошел ли он ее испытание.
Квентл стояла над иллюзией Фарона, глядя в туннель на стычку между реальным 
магом и Джеггредом. Данифай стояла рядом и немного позади нее.
— Объяснись! — приказала Квентл.
Фарон предъявил обрывки паутины и без запинки выдал заготовленную ложь:
— Я собирал магические компоненты, госпожа. Свою иллюзию я использовал, чтобы не 
беспокоить змей, дабы они не потревожили ваш сон.
В ответ на это змеи зашипели, а Кворра подползла к уху Квентл и что-то сказала 
ей. Верховная жрипа склонила голову набок и кивнула.
Взгляд Данифай из-под капюшона перебегал с Квентл на оглушенного, пускающего 
слюни Джеггреда и на Фарона. Несмотря на свою явную уязвимость в этот миг, она 
не выказывала страха. Мастер Магика задавался вопросом: воспользуется ли Квентл 
возможностью прикончить бывшую пленницу?
— Не это, — произнесла жрица Бэнр. Она проткнула иллюзию рукой, и та исчезла, 
потом указала рукоятью плетки на Джеггреда. — Объясни вот то.
Фарон взглянул на дреглота, который, казалось, начал наконец приходить в себя 
после воздействия слова силы. Все четыре его кулака рефлексивно сжимались и 
разжимались. Стоны его сделались громче, на полу туннеля натекла лужа слюны.
— Ах это, — отозвался Фарон и улыбнулся Данифай. — Поскольку вы обе не могли 
выступить посредницами, между мной и вашим племянником произошел… диспут о 
доктринах. Боюсь, что он был несколько оглушен силой моих аргументов. — Он 
потрепал дреглота по голове, будто ручного ящера. — Приношу свои извинения, 
Джеггред. Однако теперь все это забыто, не так ли? Просто согласимся на том, что 
не согласны друг с другом.
Джеггред сумел выдавить из себя рык, и его боевые руки вцепились в полу пивафви 
Фарона.
— Да, вот… хм, — изрек Фарон и отступил на шаг. — Ну вот и все. Мы снова друзья.
Он прошел по туннелю к пещере и склонился перед Квентл. — Простите, что 
потревожил ваше Дремление, госпожа.
— Вы не потревожили меня, Мастер Миззрим. — после некоторого молчания произнесла 
Квентл.
Услышав эти слова, Фарон понял, что выдержал испытание. Он ухмыльнулся Данифай и 
вызвал из памяти очередное заклинание, видя, что Джеггред приходит в себя. На 
всякий случай.
Эффект от воздействия слова силы быстро исчезал. Джеггред часто дышал, руки его 
скребли камень. Он взгромоздился на ноги, помотал головой, прочищая мозги, и 
злобно уставился на Фарона.
— Я тебе голову оторву! — проревел он и бросился вверх по туннелю.
— Стой! — приказала Квентл, но без всякого эффекта.
Лишь поднятая рука и негромкое слово Данифай остановили атакующего дреглота. Он 
застыл посреди туннеля, глядя на Фарона с ненавистью и яростью.
— Всему свое время, — сказала Данифай и усмехнулась магу в ответ.
— Вот именно, — отозвалась Квентл, холодно разглядывая своего племянника.
Фарон выдавил из себя ухмылку, чтобы поддразнить дреглота, хотя при виде Квентл 
и Данифай в мозгу его вновь зазвучали внушающие беспокойство слова Алиисзы. 
Может быть, ни одна из них не была Йор'таэ.

Нимор отыскал кронпринца Хоргара в его полевом штабе — большой, утыканной 
сталагмитами пещере с неровными стенами в Темных Владениях, недалеко от боевых 
позиций, в Брешской крепости. В пещере воняло потом, кровью и жирным дымом 
зажигательных бомб. Нимор в полудраконьем обличье повис под потолком пещеры, 
невидимый благодаря одному из своих заклинаний.
Группы дергаров вбегали и выбегали из пещеры, отправляясь в бой и выходя из 
него, звеня коваными кольчугами, смуглолицые, почерневшие от копоти и 
окровавленные. Некоторые все еще были чересчур большого роста — дергары обладали 
врожденной магической способностью вдвое увеличиваться в размерах, — из чего 
Нимор сделал вывод, что они только что из боя.
Они переговаривались друг с другом на своем грубом языке низкими скрипучими 
голосами. В этих разговорах Нимор уловил слабый оттенок скрытого страха. 
Наверное, войско дергаров столкнулось наконец с заклинаниями жриц Ллос. Если 
так, даже тот крохотный разум, что помещался в этих маленьких лысых головах, мог 
оценить возможные последствия.
Два почтенных жреца, оба согбенные и скрюченные, будто сердце дракона, ухаживали 
за ранеными. Нимор не знал и знать не хотел имени бога, которому они служат. 
Случайные далекие разрывы — без сомнения, работа бомб и заклинаний — время от 
времени сотрясали пещеру и обрушивали на ее обитателей потоки каменной пыли.
Кронпринц Хоргар склонился над низким каменным столом, изучая импровизированную 
карту подступов к Брешской крепости и отдавая приказания двум своим 
военачальникам, стоящим по обе стороны от него. После нескольких минут обмена 
словами и кивками и тыканья в карту два плешивых командира выразили согласие с 
тем, что сказал Хоргар, отсалютовали ему, ударив древками своих пик в пол 
пещеры, и удалились.
Хоргар остался стоять у стола один. Он поглаживал подбородок, уставившись на 
карту и глубоко задумавшись.
Рядом с кронпринцем стоял покрытый шрамами телохранитель Хоргара. Он держал 
боевой молот наготове, но по его расслабленной позе было видно, что он не 
ожидает опасности для своего господина. Нимор холодно улыбнулся и согнул когти. 
Острое зрение, доставшееся ему в наследство от драконов, позволяло как следует 
разглядеть пещеру. Дергары обладали еще и врожденной способностью становиться 
невидимыми. Нимор не хотел сюрпризов.
Как и ожидал, он не почувствовал в пещере никого, кроме тех дергаров, которых 
уже видел.
Хоргар выпрямился и уставился в стену пещеры, без сомнения продолжая биться над 
решением какой-то проблемы или стратегией, которая занимала его жалкий маленький 
умишко. Он положил руку на рукоять своего боевого топора и почесал лысый 
затылок.
Используя силу броши, Нимор левитировал вниз, пока не оказался прямо позади 
ничего не подозревающего Хоргара. Маленький дворф бормотал что-то на своем 
несуразном языке.
«Низшие расы!» — презрительно подумал Нимор.
Он мог бы сказать что-нибудь Хоргару, прежде чем убить его, мог бы показаться 
ему, мог пробудить в нем страх, но ничего этого не сделал. Он был бывший 
Священный Клинок, ассасин, не имеющий себе равных. Когда он убивал, то делал это 
без фанфар.
Двигаясь с быстротой и легкостью, порожденными долгой практикой, Нимор вытянул 
руку и перерезал дворфу горло. В момент удара он обрел видимость.
Кровь из дыры в горле кронпринца хлынула на карту, на стену пещеры. Хоргар 
поперхнулся и повалился поперек стола, его бормотание перешло в затихающее 
влажное бульканье. Кронпринц пытался повернуться, чтобы увидеть, кто на него 
напал, но Нимор так широко располосовал ему горло, что мышцы шеи серого дворфа 
не действовали.
Нимор ухватил Хоргара за макушку и рывком повернул лицом к себе, отчасти для 
того, чтобы Хоргар мог увидеть, кто его убил, а отчасти — чтобы удостовериться, 
что дергарские жрецы будут бессильны помочь кронпринцу. Глаза Хоргара широко 
раскрылись, и Нимор был удовлетворен тем, что во взгляде дворфа промелькнуло 
узнавание, хотя жизненная сила его толчками уходила из раны в горле. Корявое 
тело кронприца забилось в предсмертных судорогах. Жрецы не смогут спасти его.
Тишина вокруг Нимора взорвалась воплями удивления и ярости, топотом башмаков, 
бряцанием доспехов, звоном оружия. Он огляделся и увидел, что к нему со всех 
сторон бегут дергары, спеша к своему поверженному кронпринцу. Некоторые на бегу 
раздувались, становясь выше и шире с каждым шагом. Другие прибегали к своей 
врожденной способности становиться невидимыми и исчезали у него на глазах.
Не важно. Нимор улыбнулся, запустил реакцию в легких и выдохнул облако густой 
клубящейся тени, которая заполнила чуть ли не всю пещеру. Он вложил в этот выдох 
все свое сдерживаемое разочарование, злость и стыд. Облако тьмы поглотило 
набегающих дергаров и принялось высасывать силу из их душ. Нимор слышал, как они 
кричат от боли, ругаются, визжат. Он стоял невредимый в центре облака, радуясь 
смертям вокруг.
Тени быстро рассеялись. По всей пещере валялись дергары, некоторые из них были 
мертвы, некоторые умирали, другие ослабели настолько, что не могли больше 
стоять. Некоторые из этих, возможно, выживут.
Если на них не наткнется патруль дроу.
Нимор заметил исполосованного шрамами телохранителя Хоргара. Дергар лежал справа 
от ассасина, все еще сжимая в руке молот. Глаза серого дворфа закатились, из 
уголка рта стекала слюна. Нимор подошел к нему, присел и заглянул ему в лицо.
— Надо было лучше выбирать себе хозяина, — сказал он и перерезал охраннику 
горло.
От смерти он испытывал приятное расслабление. Убийства всегда шли ему на пользу.
Не произнеся больше ни слова, Нимор поднялся, снова скользнул на Грань Тени и 
покинул пещеру, полную мертвых и умирающих дергаров. Прежде чем возвратиться в 
Чольссин, он хотел повидать Каанира Вока.

Интракис шел по выложенным из тел залам нижнего этажа Пристанища Мертвецов. 
Стены шевелились, когда он проходил мимо. Рядом с ним шагал Низвиим, его 
помощник-арканалот с шакальей головой.
Издалека доносились вопли смертных душ, слышные даже сквозь стены. Без сомнения, 
кто-то из его меззолотов скармливал личинки душ своим ручным канолотам.
— Мне объявлять общий сбор войска, повелитель? — спросил Низвиим.
Несмотря на морду арканалота и здоровенные клыки, его голос и дикция были 
безукоризненны. Его тяжелые одежды шуршали при ходьбе. Говоря, он поигрывал 
одним из двух магических колец, украшающих его волосатые пальцы.
— В ближайшее время, Низвиим, — ответил Интракис. — Но сначала мы должны 
заняться одним небольшим делом в моей лаборатории.
Арканалот с любопытством склонил голову набок, но оставил свои вопросы при себе.
Низвиим был столь же талантливым заклинателем, как Интракис — некромантом. При 
обычных обстоятельствах арканалот такой силы, как Низвиим, не удовольствовался 
бы положением помощника при Интракисе, но Интракис много лет назад узнал 
истинное имя Низвиима. С его помощью некромант держал заклинателя в покорности. 
Единственной альтернативой служению для Интракиса была боль.
Они подошли к двери из плоти и костей, которая вела в одну из алхимических 
лабораторий Интракиса. Снаружи у двери безмолвными часовыми застыли два 
громадных дерголота с круглыми туловищами и четырьмя руками. Оба они умерли, оба 
были оживлены заклинаниями Интракиса. Узнав своего хозяина, стражники-дерголоты 
даже не пытались остановить его.
Интракис телепатически назвал пароль, который приостанавливал действие заклятий, 
наложенных им на дверь. Когда магия рассеялась, двери вспыхнули зеленым светом. 
Гниющие руки протянулись из косяков, чтобы распахнуть их. В коридор потянуло 
запахом тлена, столь приятным Интракису.
Интракис и Низвиим прошли между дерголотов и оказались в лаборатории. Трупы 
Пристанища Мертвецов затворили за ними дверь.
На полу валялись оживленные пальцы, руки и когти — результаты каких-то 
экспериментов Интракиса. Все они закопошились, стремясь убраться с пути 
ультролота. Несколько обездвиженных и утихомиренных с помощью магии шипастых 
дьяволов лежали на столах, все частично расчлененные. Множество рабочих столов 
из кости было уставлено лабораторной посудой и жаровнями. Носовой платок, 
которым Интракис вытирал кровь Варауна, мок в стакане с экстрактом тени. 
Прикованный к жаровне цепью дух огня держал под стаканом крохотную пылающую 
руку. Интракис надеялся превратить кровь в дистиллят, чрезвычайно устойчивый к 
магии тени.
— Следуй за мной, Низвиим, — сказал он.
Они прошли к противоположной стене лаборатории, где Интракис произнес слово 
силы. Трупы в стене, услышав его, задвигались, с влажным звуком раздались в 
стороны и образовали проход. За ним находилась маленькая, особо охраняемая 
потайная комнатка. Мысленно произнеся последовательность слов, Интракис на время 
отключил магическую защиту.
Ультролот вошел внутрь, и его помощник тоже.
Арканалот полагал, что никогда прежде не видел этой комнаты, но Интракис знал, 
что он ошибается. Низвиим был здесь много раз, но ничего про это не помнил.
В этой комнате, уложенное в прозрачный ящик из стекла и стали, находилось тело 
Интракиса. Или, во всяком случае, одно из них. В качестве меры предосторожности 
он всегда держал по меньшей мере один свой клон в темпоральном стазисе. Случись 
его теперешнему телу умереть, его душа, и память, и знания немедленно 
переселятся в клон. Будучи вынутым из стазиса клон станет жить; Интракис будет 
жить.
Он сменил уже три клонированных тела, и они служили ему на славу. Он погиб в 
когтях дьявола у врат Диса в сражении с силами Диспатера, и его поглотило едкое 
болото на заросшем плесенью тридцать четвертом Уровне Абисса.
— Клон, повелитель, — заметил Низвиим.
Интракис отогнал воспоминания о своих предыдущих смертях и кивнул. Время пришло.
Без предисловий он вслух произнес истинное имя Низвиима:
— Следи за мной внимательно, Горгализин.
Мгновенно тело Низвиима обмякло, глаза сделались пустыми. Арканалот замер 
совершенно неподвижно в точности как оживленные трупы дерголотов у входа в 
лабораторию. В этот миг Интракис мог бы приказать Низвииму все, что угодно, и 
арканалот выполнил бы это без рассуждений. На самом деле Интракис, пожелай он 
этого, мог бы воспользоваться истинным именем Низвиима, чтобы уничтожить его 
душу или остановить сердце.
Разумеется, он этого не желал. Несвободный, связанный именем, арканалот был 
слишком ценным имуществом, чтобы портить его ради возможности насладиться его 
смертью.
Вместо этого Интракис сказал: — В случае, если тебе станет известно о моей 
смерти или если я не вернусь в Пристанище Мертвецов ровно через две недели, ты 
войдешь в эту комнату, — Интракис телепатически вложил в мозг Низвиима пароли, 
позволяющие пройти сквозь защиту лаборатории и потайной комнаты с клоном, — и 
прервешь стазис этого тела. После этого ты вернешься к себе и забудешь обо всем 
случившемся. Кивни, если понял.
Низвиим кивнул.
— Теперь ступай к себе, — велел Интракис, — и пусть из твоего сознания исчезнет 
все, что происходило в течение последнего часа. После этого объяви сбор войска и 
созови всех в главный зал.
Низвиим кивнул, повернулся и медленно вышел из комнаты.
Интракис смотрел ему вслед, довольный тем, что, если он погибнет в бою со 
жрицами дроу или если Вараун предаст и убьет его, он будет жить снова.
Он в задумчивости разглядывал свою руку, сравнивая ее с рукой клона в стазисе. 
Несколько мгновений он размышлял о сущности идентичности. Будет ли этот 
оживленный клон им? Был ли Низвиим Низвиимом, повинуясь своему истинному имени?
На миг Интракис ощутил себя таким же, как Пристанище Мертвецов, не более живым 
на самом деле, чем те трупы, из которых были сложены его залы.
ГЛАВА 8 

Буря часами завывала над храмом. Все это время Фелиани и Улуйара сидели, 
погрузившись в мирное Дремление, и их не тревожили ни сердитые вопли ветра, ни 
сверкающие струи дымящегося едкого дождя. Халисстра дала им возможность 
отдохнуть.
Лишь через несколько часов буря утихла, словно сам Уровень слишком устал, чтобы 
продолжать свои тирады. Даже вездесущий ветер почти улегся. Халисстра вознесла 
Эйлистри благодарственную молитву, тихо поднялась и вышла из импровизированного 
храма.
Она шагнула прямо в надвигающиеся сумерки. Крохотное солнце Ллос уже скрывалось 
за далеким горизонтом, отбрасывая последние кроваво-красные злые лучи на землю. 
Безумие внизу тоже утихло, и Халисстра воспользовалась моментом, чтобы 
насладиться тишиной — ни бури, ни плача паутины, ни шепота «Йор'таэ».
Она чувствовала себя свободной от Ллос, совершенно свободной. Жрица на мгновение 
закрыла глаза и глубоко вдохнула чистый воздух.
Она обернулась и увидела, что стены храма изъедены струями дождя, но что символ 
Эйлистри над Дверью остался цел, буря не коснулась его.
«Наша богиня упряма», — с улыбкой подумала Халисстра.
Высоко над нею река душ текла навстречу своей вечной судьбе. При виде их жрицу 
Эйлистри кольнула боль за Рилда. Она надеялась, что любимый обрел покой, хотя бы 
отчасти.
Все души, как одна, плыли к скалистому горному хребту, чьи вершины парили в 
такой вышине, что казались стеной между мирами. Халисстра заметила, что хотя 
водовороты силы еще кружили в воздухе, их стало меньше, чем прежде.
У нее было ощущение, что все как-то успокаивается, собирается с силами перед 
каким-то последним событием. К сожалению, она не знала, что это за событие. Она 
сжала рукой ножны Лунного Клинка и попыталась взять себя в руки.
Чувствуя себя маленькой, но все же исполненная решимости, она подошла к краю 
скалы и сверху оглядела Дно Дьявольской Паутины.
Увиденное ею было отвратительно.
Свидетельства сокрушительной жестокости уцелели в бурю. Повсюду, сколько хватало 
глаз, на неровной земле валялись лапы, растерзанные туши и жвала. Камни были в 
пятнах ихора, даже после дождя. Поверхность испещряли трещины, норы и ямы; 
всякое отверстие было затянуто паутиной; озера с кислотой испускали ядовитый 
пар.
Скоро, знала она, вернется ветер, а с ним — плач сетей поющих пауков и призывы к 
Йор'таэ.
Зачем Ллос нужна эта Йор'таэ, гадала Халисстра. Что должна будет сделать 
Избранная?
С трудом она выбросила эти вопросы из головы. Планы Ллос больше не касаются 
Халисстры.
Она дотронулась до символа Темной Девы, вытисненного на нагруднике ее доспеха, и 
улыбнулась. Она свободна от Паучьей Королевы.
«На данный момент», — сказал упрямый голос где-то в глубине ее разума, но она 
заставила его умолкнуть.
Солнце скрылось за горами, и его свет совсем угас Халисстра ощутила болезненное 
пощипывание между лопаток, словно ее кололи иглами. Она обернулась и сквозь 
ближний просвет в тучах увидела восемь красных глаз, встающих в небе. Семь были 
яркими, один — тусклым. Собранные в созвездие на манер паучьих глаз, звезды 
смотрели на Халисстру с осязаемой враждебностью.
В ответ она с вызовом взглянула на них и подняла меч.

Громф сидел за огромным полированным столом из драконьей кости в своем кабинете 
в Магике. Тускло-зеленый светящийся шар окрашивал комнату в изумрудные тона и 
отбрасывал на стены длинные тени. Кабинет украшали всяческие безделушки, оружие, 
скульптуры и картины, магическая ерунда, которую Громф собирал на протяжении 
всей своей долгой жизни.
Магическое кольцо почти полностью восстановило его тело. Ожоги зажили бесследно, 
волдыри исчезли. Он постукивал пальцами по столу — кожа сохраняла еще излишнюю 
чувствительность — и обдумывал свои последующие шаги. Хотя времени у него было 
мало, он сумел наскоро перекусить пряными грибами и консервированным рофьим 
мясом, пока они с Нозрором ожидали появления Прата. Громф не стал терять времени 
на то, чтобы вымыться или сменить одежду, и от него все еще исходил запах грязи 
и дыма. Чувствуя его острее в тесном замкнутом пространстве кабинета, Громф 
наморщил нос, произнес заклинание и с помощью малой магии привел в порядок 
одежду и себя, по крайней мере отчасти.
В дверь постучали, и она приоткрылась в коридор.
— Это Прат, Архимаг, — подал голос ученик.
Движением пальцев Громф на время снял с двери защиту.
— Входи, — велел он, и Прат повиновался.
Защитные чары восстановились, едва дверь закрылась.
Прат кивнул Нозрору, сидящему на одном из двух мягких стульев по другую сторону 
стола от Громфа, и пересек комнату.
— Садись, ученик, — пригласил Громф и указал на второй стул.
Прат молча уселся.
Громф рассматривал двух магов, думая о том, что ученик слишком мускулист и 
неугомонен, а Мастер Магика слишком толст и честолюбив. Ни один из них пока как 
следует не понимал, что Громф собирается сделать.
Личный кабинет Громфа был, наверное, самым безопасным местом во всем городе, тем 
укрытием, из которого он мог тайно начать атаку на Дом Аграч-Дирр. Множество 
охранительных заклятий — намного более сильных, чем просто не позволяющие войти 
в дверь, — защищали кабинет не только от физического проникновения, но также и 
от прорицания и от иных видов магической слежки. Громф ощущал эту защиту, как 
щекотку от заново отрастающих волосков на своих руках, как легкую энергетическую 
дымку, пронизывающую воздух.
Из всех магов Мензоберранзана лишь личдроу, возможно, имел бы шанс прорваться 
через преграды Громфа, и то — лишь возможно.
Конечно, в данный момент личдроу был не более чем прахом. Громф намеревался 
позаботиться, чтобы им он и остался.
На гладкой белой поверхности стола рядом с остатками трапезы Громфа стояла 
недопитая чаша с крепким грибным вином. Неподалеку от чаши и серебряной тарелки 
пристроился один из двух личных магических кристаллов Громфа. В отличие от 
хрустального шара или громадных линз в зале прорицаний Магика, поверхность 
кристалла на столе не была гладкой, это был кусок хризоберилла размером с голову 
неправильной формы, с коричневыми, черными и красными прожилками. В Верхнем Мире 
такие называли «кошачий глаз» и высоко ценили в качестве камней для ясновидения.
К сожалению, прорицающие кристаллы из хризоберилла обычно обладали меньшим 
радиусом действия, чем большинство других камней. И все же для работы на близком 
расстоянии не было ничего лучше. А у кристалла Громфа имелось еще дополнительное 
преимущество: через него он мог передавать некоторые виды заклинаний.
Кристалл покоился на треугольной подставке из необычного серого камня. Подставку 
украшало изображение глаза. Громф сделал ее из сферического тела глаза тирана, 
которого он обратил в камень в давнем сражении.
— Необычный кристалл, — заметил Нозрор. — Никогда не видел ничего подобного.
— Я сам его сделал, — ответил Громф. — И не вел при этом никаких записей.
Нозрор лишь кивнул, разглядывая кристалл.
Громф отхлебнул глоток грибного вина. Горьковатый вкус приятно обжег язык. Вино 
укрепило его волю. Он коснулся кончиками пальцев ограненной поверхности 
кристалла. Она была холодной на ощупь, хотя от заключенной внутри камня магии по 
его ладоням пробежал разряд. Он провел пальцами по его поверхности, по граням, 
настраивая кристалл на свою волю.
Нозрор и Прат наблюдали, сохраняя почтительное молчание.
Громф закрыл глаза и мысленным зрением увидел линии силы, струящиеся внутри 
хризоберилла. Он ждал, когда связь между его мозгом и камнем превратит их в 
единое целое.
Вот оно.
Он улыбнулся, ощутив кристалл как продолжение собственного разума, собственных 
чувств. Он открыл глаза, уже соединенный с камнем, и удовлетворенно кивнул. 
Цветные прожилки в кристалле сплелись воедино, и он почернел. На глазах Громфа 
черный цвет сменился дымчато-серым.
— Готово, — сказал он скорее себе, чем Нозрору и Прату.
— Несомненно. — отозвался Нозрор. — Мы сможем чем-то помочь вам, Архимаг?
— Да, — ответил Громф. — Но не теперь. Терпение, Нозрор.
Прат подался вперед на стуле, упершись локтями в колени. Разглядывая клубящийся 
серый туман внутри кристалла, он спросил:
— Архимаг, я полагаю, вы будете прорицать Дом Аграч-Дирр. Почему бы не 
использовать для этого зал прорицаний? Здесь кристалл…
Прежде чем Громф смог ответить, отозвался Нозрор, тем тоном, который, должно 
быть, использовал для особо бестолковых студентов:
— Потому что об этом должны знать только Бэнр. В стенах Магика могут быть и 
другие шпионы, кроме Вориона.
Громф приподнял бровь. Проницательность Нозрора произвела на него впечатление; 
этот Мастер Магика хорошо соображает. Вскоре Громфу придется или повысить его в 
иерархии Магика, или, если его амбиции чересчур возрастут, убить.
— Мастер Нозрор упомянул лишь одну причину из нескольких, — сказал Громф, 
взглянув на Мастера Магика со сдержанным одобрением. — Другая из них — я знаю, 
что мой кабинет защищен от прорицания Ясраены. Я не могу с той же уверенностью 
полагаться на защиту зала прорицаний, не проведя предварительно тщательной 
проверки. Для этого у нас нет времени. А третья причина — это то, что вы оба 
нужны мне здесь, в моем кабинете, чтобы поддерживать мой обман.
— Обман? — переспросил Прат.
— Нужны? — повторил Нозрор.
Громф пожалел о своих словах в тот же миг, как они сорвались с его губ. На лице 
Нозрора было написано плохо скрытое возбуждение, вызванное словами Громфа об их 
«нужности». Даже Прат казался слегка ошеломленным.
Громф решил исправить положение.
Он холодно взглянул в пухлое лицо Нозрора и произнес:
— Моя нужда в вас — всего лишь вопрос удобства, Нозрор. Ничего более. Для этого 
подойдет любой маг Бэнр. Возможно, другой подойдет даже больше, чем ты. Хочешь, 
чтобы я расстался с тобой?
Его многозначительный вопрос повис в воздухе. Нозрор столь поспешно замотал 
головой, что его брюхо заколыхалось:
— Нет, Архимаг! — воскликнул он. — Вовсе нет. Я почитаю за честь хоть чем-нибудь 
помочь вам в столь важных делах. Я просто хочу понять, что вы задумали.
Узнаешь, — бросил Громф. — В свое время и лишь отчасти.
Громф перевел взгляд на Прата, в лице которого вовсе не было ничего вызывающего. 
Громф был слегка разочарован.
— Я тоже счастлив служить вам, Архимаг, — без всякой необходимости сообщил 
ученик.
— Знаю, — ответил Громф.
Несколько часов назад Прат отрезал кусок собственного мяса, чтобы дать Громфу 
необходимый магический компонент. На пальце у него еще виднелась кровавая 
корочка.
Прат предан, но Громф невысоко ценил преданность. Это было слишком ненадежное 
чувство, его не составляло труда уничтожить, им легко было манипулировать. Громф 
требовал не преданности, но повиновения и добивался его страхом, который внушала 
его сила. Он решил, что будет в дальнейшем внимательно присматривать за успехами 
Прата, хотя в ближайшие несколько часов ученик мог оказаться ему полезным.
— Что ж, ладно, — сказал Громф. — Давайте сначала определимся с существом 
проблемы.
Он сосредоточился на кристалле, и внутри серого тумана закружились цветные 
прожилки. Прат и Нозрор внимательно наблюдали. Оба придвинули стулья поближе к 
столу Громфа.
— Филактерия личдроу должна быть в Доме Аграч-Дирр, — произнес Громф, вслух 
высказав свои мысли и надежды. — Или, по крайней мере, она должна быть доступна 
из Дома Дирр.
— Разумное предположение, Архимаг. — Нозрор почесал щеку и добавил: — Но даже 
если филактерия в Доме, разве не будет она максимально защищена от попыток найти 
ее с помощью прорицания?
— Будет, — подтвердил Громф.
Он мысленно представил себе Дом Дирр — ров, мост, стена из сталагмитов и 
адамантина и адамантиновая же крепость за нею. В прошлом он много раз бывал в 
Доме Аграч-Дирр. Он вызывал из памяти эти воспоминания, чтобы сфокусировать 
зрение.
— Тогда как же вы предполагаете найти ее? — спросил Нозрор.
Громф улыбнулся, не теряя концентрации:
— Я не собираюсь искать ее. — Он подождал, пока его помощники обменяются 
озадаченными взглядами, и добавил: — Я собираюсь искать все, кроме нее.
У Прата вид был по-прежнему недоуменный, но лицо Нозрора озарилось пониманием.
— Великолепно, Архимаг, — произнес Нозрор, и Громф расслышал в его голосе 
неподдельное восхищение.
Громф не стал благодарить за комплимент, вместо этого он позволил своему разуму 
глубже погрузиться в кристалл, позволил сознанию растечься по его многочисленным 
граням.
— Что он собирается сделать? — прошептал Прат Нозрору.
Ему необязательно было говорить шепотом. Громф мог сохранять концентрацию даже 
во время беседы, да хоть бы горя в адском пламени.
— Исключить возможности, — ответил Мастер Магика. — Смотри и учись, Прат Бэнр.
Прат, казалось, хотел спросить еще что-то, но прикусил язык.
Туман в кристалле рассеялся, и в его гранях отразился Дом Аграч-Дирр. Нозрор и 
Прат подались вперед, упершись локтями в стол Громфа.
Громф заставил кристалл изменить ракурс и видел теперь Дом как бы из-под свода 
Мензоберранзанской пещеры.
Дом Аграч-Дирр был построен в виде нескольких концентрических кругов, с 
увенчанным куполом храмом Ллос в центре. Все сооружение окружал широкий ров в 
виде глубокой расселины. Пропасть оканчивалась у самого края высокой 
искусственной стены из девяти сталагмитов, каждый толщиной с талию великана и 
высотой с титана. Между сталагмитами шла стена из адамантина. Вторая 
адамантиновая стена, пониже, окружала несколько внутренних строений.
Громф опустил прорицающее око пониже, почти к самому рву, и увидел плавающие в 
воде лицом кверху тела, обгоревшие, раздувшиеся, изуродованные. Много было дроу, 
встречались орки и огры, некоторые были неузнаваемы.
— Потери Хорларрин, — отметил Нозрор.
Громф согласно кивнул.
— И возможно, несколько мертвых Дирр тоже, — сказал он.
Ров был полезен в первую очередь как средство распределять направление атак 
противника. Хорошие маги могли перебросить через него мосты или перелететь через 
пропасть, но было бы затруднительно атаковать стены более чем в нескольких 
местах одновременно без существенных затрат магических сил. И, даже 
переправившись через пропасть, атакующие оказались бы перед зловещей наружной 
стеной Дома Аграч-Дирр.
Наверху этой наружной стены из камня и металла собралось воинство Дирр: дроу, 
огры, тролли, маги, несколько жриц Ясраены. Они смотрели вниз, на осаждающее их 
войско Хорларрин, сквозь узкие бойницы в каменных парапетах. Громфу они 
показались похожими на муравьев, копошащихся на вершине своего муравейника.
Через ров был перекинут единственный адамантиновый мост, узкая полоска металла 
без перил и такой ширины, что по ней в ряд могли пройти только двое или трое. 
Громф предположил, что мост сконструирован так, чтобы в случае необходимости его 
можно было обрушить в пропасть. В конце его находились массивные двери из 
адамантина и мифрила, представлявшие собою единственный вход в сталагмитовую 
стену. Под дверями валялись обугленные трупы восьми огров. Стальной таран, 
который они несли, лежал поперек моста. Громф знал, что на дверях от тарана не 
осталось и царапины. Подобно всем жилищам знатных дроу, двери, стены, мост, ров 
и само здание Дома Аграч-Дирр были защищены множеством охранительных заклинаний 
и чар, наложенных личдроу и долгой чередой могущественных верховных матерей. Дом 
Аграч-Дирр будет стоять до тех пор, пока существует эта защита. Громф понимал, 
что магам Дома Хорларрин, несмотря на их вполне заслуженную славу, непросто 
будет преодолеть защиту, наложенную самим личдроу. Пока же она не уничтожена, 
вреда стенам Дома Аграч-Дирр от заклинаний Хорларрин примерно столько же, 
сколько огненной элементали от пламени свечи.
— Осада будет долгой и кровавой, — заметил Нозрор.
Мастер Магика и Прат так низко склонились над столом Громфа, что едва не 
касались его головами.
— Она будет куда более долгой и кровавой, если личдроу вернется, — заявил Громф, 
и младшие маги переглянулись.
— Сколько у нас времени, Архимаг? — спросил Прат.
— Не знаю точно, — признался Громф, — но меньше, чем мне бы хотелось.
Прат наморщил лоб и обмяк на стуле.
Громф снова сосредоточился на провидении и увидел, что основная часть войска 
Хорларрин скопилась у дальнего конца моста, вне досягаемости для арбалетных 
стрел и заклинаний.
Он разглядел там паучью кавалерию, пехоту дроу, десятка два, а то и больше магов 
Хорларрин в мантиях, несколько жриц и множество солдат низших рас. Похоже, в 
осаде наступило временное затишье, как будто Дом Хорларрин разрабатывал какую-то 
новую стратегию.
Громф переместил изображение поверх сталагмитовой стены и приблизил его. Внутри 
стен стояли приземистые, соединяющиеся между собой строения, составляющие 
собственно Дом Аграч-Дирр. Над ними возвышался храм Ллос, накрытое куполом 
сооружение в центре всего комплекса, похожего сверху на стилизованного паука.
— Итак, посмотрим, что мы имеем, — сказал Громф и прошептал заклинание, 
позволяющее ему видеть магические излучения, их силу и тип.
Архимаг мог бы попросту активировать свой собственный постоянный двеомер, дающий 
ему возможность разглядеть их, но он хотел, чтобы его помощники смогли увидеть 
их тоже.
Когда он закончил и заклинание сработало, Нозрор громко вздохнул.
— Восемь лап Ллос, — выругался Прат, и Громф простил ему это богохульство.
Слой за слоем защитные заклинания окутывали строения Дома, мост и ров. Их было 
даже больше, чем ожидал Громф. В провидении Громфа они представлялись паутиной 
из светящихся нитей, сетью кровеносных сосудов, оплетающих и пронизывающих камни 
крепости, пульсирующих силой. Магическая энергия, струящаяся по стенам, полам и 
перекрытиям Дома Аграч-Дирр, была вполне под стать той, что защищала апартаменты 
самого Громфа. Личдроу и жрицы Дирр потратили на это века.
Одни заклятия сияли охристо-желтым и изумрудным светом, другие — темно-синим, 
третьи — ярко-малиновым. Большая часть их была направлена на то, чтобы 
препятствовать физическому вторжению, поддерживать структурную прочность Дома и 
уменьшать или сводить на нет магические воздействия, но многие были нацелены и 
на то, чтобы помешать провидеть внутри этих стен. Именно они интересовали Громфа 
больше всего, во всяком случае в настоящий момент.
Между разными видами магической защиты были встроены всевозможные ловушки, 
убивающие заклинания и сигнализации, которые должны были включаться в случае, 
если защита будет нарушена.
— Будем действовать шаг за шагом, — сказал Громф, одновременно и себе, и своим 
помощникам.
Он последовательно прошептал несколько заклинаний и легонько перестроил видение, 
чтобы оно показывало ему только светящиеся синевой линии защиты от провидения. 
Они образовывали замысловатую паутину, которой была опутана вся крепость. 
Различные паутины поменьше накрывали лишь отдельные здания или комнаты внутри 
зданий.
— Частая, как сеть для ловли мальков, — заметил Прат.
— Верно, — отозвался Нозрор. — Тут есть сигнальные заклинания, но убивающих 
заклятий среди защиты от провидения я не вижу.
— Я тоже, — сказал Громф. Он был доволен.
Магические ловушки, вплетенные в защиту от прорицаний его собственного кабинета, 
если привести их в действие, поймали бы в западню душу возможного провидца или 
свели его с ума. Дом Аграч-Дирр был не столь предусмотрителен.
Громф долго изучал защиту Аграч-Дирр, ища лазейку. К несчастью, он не увидел ни 
одной. Он устроился поудобнее и приготовился к длительной осаде.
Архимаг вздохнул, чтобы успокоиться, и молвил:
— Начнем.

Нимор видел, что Карательный Легион отступает полным ходом. Он уже покинул 
грибные плантации Донигартена и лишь символическими силами еще удерживал туннели 
к востоку от города. По этим туннелям рыскала паучья кавалерия Шобалар и 
собиралась пехота из Домов Баррисон Дель'Армго и Ханцрин.
Снова невидимый, прячась среди теней и темноты, Нимор незамеченным прошел через 
позиции дроу. Он видел, что они готовятся к контратаке на танарукков. Он 
испытывал искушение убить нескольких из них, пробираясь мимо, но решил не делать 
этого. Его дела в Мензоберранзане окончены.
Во время контратаки, которую столь тщательно планировали дроу, они, скорее 
всего, не обнаружат противника. Не успеет огонь Нарбондели подняться вверх на 
час, Карательный Легион уже скроется в Подземье и будет поспешно удирать в свое 
логово под Хеллгейтской Башней. Уставшие от войны, дроу едва ли станут 
преследовать их, решил Нимор, особенно когда дергары все еще сражаются у 
Брешской крепости. Нимор находил особенно забавным и видел некую иронию в том, 
что Вок оказался куда более хорош в отступлении, чем в атаке.
Пролетев над позициями дроу, Нимор пробрался по долгой череде преимущественно 
пустых туннелей, встретив там лишь случайных тайных лазутчиков дроу. Судя по 
отметинам на камнях, большая часть стычек между Карательным Легионом и 
мензоберранзанцами происходила именно здесь. На полу остались царапины от 
множества башмаков, подбитых сапожными гвоздями; тут и там на камнях виднелись 
пятна засохшей крови; в некоторых пещерах попадались отрубленные конечности и 
паучьи туши; пол был усеян обломками оружия, щитов и доспехов; стены почернели 
от разрывов магической энергии.
Но трупов Нимор не видел, пока…
Извилистый, узкий, не имеющий стратегического значения туннель открывался в 
большую пещеру, в которой лежало около сорока окровавленных дергарских тел. 
Похоже было, что их прижали к дальней, глухой стене пещеры и там они сражались 
до последнего. Повсюду валялись сломанное оружие, помятые доспехи и разбитые 
щиты. Пол был скользким от крови, еще липкой на ощупь. Дергары были изрублены в 
клочья — работа топоров и мечей танарукков, а не изящных клинков дроу.
— Неплохо, Каанир, — заметил Нимор.
Видимо, Вок, подобно Нимору, решил перед отступлением избавиться от своих 
дергарских союзников. Похоже, он так же не любил оставлять неразвязанные узлы, 
как и Нимор.
Вок хорошо спланировал свое бегство. Он выйдет из осады Мензоберранзана почти 
что без единой царапины, и при удачном стечении обстоятельств падальщики дней за 
десять очистят пещеру от трупов дергаров. Мясо, мертвое или живое, никогда не 
залеживается в Подземье. Никто, кроме Нимора, никогда не увидит никаких 
свидетельств предательства Каанира.
Нимор оставил мертвых дергаров позади и продолжал свой невидимый полет по 
пещерам. Через некоторое время ему стали попадаться части отступающих 
танарукков. Группы рогатых чешуйчатых существ с налитыми кровью глазами, 
обладающих свирепостью орков и коварством демонов, маршировали по извилистым 
туннелям с оружием наголо, то и дело оглядываясь на ходу. Звон их башмаков, 
оружия и доспехов отражался от камня. Нимор плыл над ними и среди них как 
призрак, и лишь ветерок от его машущих крыльев выдавал его полет.
Примерно полчаса он тащился по туннелям вслед за отступающими танарукками. 
Полуорки-полудемоны двигались целенаправленно, видимо, к какому-то заранее 
намеченному месту сбора, и Нимор перелетал от одной группы к другой. Он знал, 
что в конечном итоге выйдет на Вока.
Нимор услышал камбьюна раньше, чем увидел, — спереди донеслись грубые голоса, 
топот десятков ног и звон тяжелых доспехов, а время от времени — и отрывистые 
приказы Каанира Вока. Нимор взмахнул крыльями, устремился вперед и увидел 
камбьюна во главе большой колонны танарукков, несущих факелы. Ближайший помощник 
Вока, Рогнак, клыкастый танарукк, широкоплечий даже по меркам своего народа, 
шагал рядом с ним. Вок явно удирал, бросив свое, пусть и символическое, войско в 
Мензоберранзане.
Нимор улыбнулся тому, в каком свете предстал ему характер Вока, — камбьюн был 
громкоголосым хвастуном, но втайне ужасным трусом.
Тем не менее он командовал армией и принес определенную пользу и может 
понадобиться еще. А на трусов хоть и нельзя положиться, зато ими легко 
манипулировать.
Нимор спикировал перед колонной, опустился на пол туннеля и позволил себе стать 
видимым.
По рядам танарукков пробежал низкий, опасный рокот — рычание и изумленные 
восклицания. Колонна смешалась и остановилась. В мгновение ока Вок и Рогнак уже 
держали в руках мечи.
Рогнак, сжимая в ладони оружие, прыгнул к Нимору. Несколько танарукков из-за 
спины Вока выдвинулись вперед, глаза их горели жаждой крови.
Вок остановил их всех.
— Стоять! — прорычал камбьюн и вскинул руку.
Все они повиновались. Даже Рогнак. Множество красных глаз уставилось на Нимора 
голодными взглядами.
Нимор поднял руки, показав, что вооружен одной лишь улыбкой, хотя и знал, что 
его крылья и клыки должны смущать танарукков. Вок и его люди никогда не видели 
Нимора в его полудраконьем обличье. В случае необходимости Нимор смог бы быстро 
ускользнуть за Грань Тени.
— Нимор, — произнес Вок и приподнял красивые брови, — я едва узнал тебя. Когда 
мы виделись в последний раз, ты выглядел иначе. — Он убрал в ножны испещренный 
рунами меч и холодно взглянул на ассасина. — Ты рискуешь, являясь одиноким дроу 
перед моими людьми и мной.
Танарукки рядом с Боком согласно заворчали. Рогнак не сводил с Нимора глаз, и 
меч его был по-прежнему обнажен.
Нимор взмахнул крыльями и выпустил из ноздрей струйку тени.
— Как видишь, Каанир, я не больше дроу, чем ты — человек или они — орки.
В ответ на это Вок улыбнулся и склонил голову в знак согласия. Кое-кто из 
танарукков хохотнул.
— И что дальше? — спросил камбьюн. — У тебя есть для меня очередной чудесный 
план? — Он указал на свое израненное отступающее воинство. — Результаты 
предыдущего ты видишь.
Солдаты Вока засмеялись, но смех был принужденным. Без сомнения, они стыдились 
своего беготва.
Нимор сдержал улыбку, хотя это было непросто.
— Возможно, — ответил он. — Но я хотел бы поговорить об этом наедине. Ваша 
палатка?
Нимор знал, что штабная палатка Вока была вещью магической, которая по команде 
появлялась из комка материи с кулак величиной и сворачивалась в него же, являя 
собой удобный кусочек уединенного пространства.
Вок с минуту разглядывал лицо Нимора.
— Отлично, — наконец ответил он. — Потом бросил Рогнаку: — Пусть Легион пока 
поест. Я не задержусь надолго.
Вок тихо добавил еще что-то, обращаясь к своему помощнику на инфернальном 
наречии. Хотя Нимор не знал этого языка, смысл он понял. Вок приказал Рогнаку 
быть наготове на случай, если Нимор нападет на него внутри палатки.
Нимор смотрел, как здоровенный, покрытый красной чешуей помощник кивнул Воку и 
направился к войску, рыча приказания. Строй танарукков сломался, готовясь к 
обеду, но немало налитых кровью глаз по-прежнему было устремлено на Нимора.
Вок вытащил из кармана магический комок материи, выбрал на полу туннеля самое 
ровное место, какое смог найти, и бросил комок на землю, произнеся команду на 
грубом забытом языке.
Материя начала разворачиваться, все больше и больше, пока не превратилась 
наконец в украшенную вымпелами, красную с золотом штабную палатку, столь хорошо 
знакомую Нимору. Вок жестом пригласил его войти, сверкая нагрудником при свете 
факелов. Одну руку он держал на рукояти меча.
Нимор сложил крылья и вошел внутрь. Палатка оказалась полностью обставлена, с 
прекрасным деревянным столом, роскошным диваном и шикарным ложем. На столе стоял 
графин — с бренди, как предположил Нимор, одной из слабостей Вока, — и два 
пустых бокала.
— И меблировка, и припасы, — Нимор обвел палатку рукой. — Отличная магическая 
вещица, Каанир. Не хватает только танцовщиц. А кстати говоря, где ваша маленькая 
крылатая куколка?
Каанир саркастически хмыкнул, но Нимор расслышал некоторую искусственность в его 
голосе.
— Ушла, — сказал Вок. — По крайней мере на данный момент.
— Ах, эти непостоянные женщины! — вздохнул Нимор и решил больше не касаться этой 
темы. — Могу я присесть? — спросил он.
Вок указал на диван. Нимор пересек палатку и опустился на подушки.
— Мы не должны были проиграть эту войну, Каанир, — сказал он.
— На этой войне по-настоящему сражался только один из нас, — ответил Вок. — 
Остальные разбегались, когда дело становилось туго.
Нимор с усилием спрятал улыбку. Снаружи палатки, возле откидного входа, острый 
слух Нимора улавливал тихое поскрипывание башмаков по камню — несомненно, 
Рогнак.
Лишь полностью овладев снова своим голосом, Нимор продолжил:
— Мензоберранзан спасло лишь возвращение Ллос. Это и неудачный выбор союзников.
Вок холодно посмотрел на него.
— Не вас, — уточнил Нимор. — Дергаров.
Каанир расслабился и кивнул:
— Это верно.
К удивлению Нимора, камбьюн разлил напиток из графина в два небольших бокала и 
предложил один ему.
Нимор взял бокал, но пить не стал. Вок продолжал стоять.
— Наш маленький князек мертв, — заметил Нимор, покачивая бренди в бокале.
Вок приподнял бровь:
— Вы?
Нимор кивнул. Когда Вок отхлебнул из своего бокала, Нимор сделал то же самое. 
Жидкость пошла хорошо.
— Поделом этому идиоту, — сказал камбьюн. — Дергары — никчемные существа.
— По крайней мере в этом я с вами согласен, Каанир, — ответил Нимор. — Серые 
дворфы — племя слабо умных. — И добавил после паузы: — Я отыскал вас, чтобы 
поблагодарить за то, что предупредили меня о возвращении Ллос во время моего 
поединка с Архимагом.
Вок улыбнулся поверх бокала:
— Мы были союзниками.
— Конечно. И что касается меня, я полагаю, что мы ими все еще остаемся. — Когда 
Вок не ответил, Нимор заполнил возникшую паузу, подняв бокал и провозгласив: — 
За великие дела!
Вок без особого восторга тоже поднял бокал и сделал глоток, разглядывая Нимора 
поверх стекла. Потом он спросил:
— Что-нибудь еще, мнимый дроу? Или ты вернулся только для того, чтобы 
рассыпаться в благодарностях и выпить моего бренди?
Нимор решил счесть оскорбление Вока за шутку и рассмеялся над нею.
Он склонился над столом, чтобы снова наполнить свой бокал.
— Будут другие сражения, Каанир, — отхлебнув бренди, сказал он. — Может, не 
завтра и не послезавтра, но будут. Как я уже сказал, я считаю вас своим 
союзником. Мы успешно действовали вместе и победили бы, если бы не 
непредвиденные обстоятельства.
— Непредвиденные обстоятельства?! — фыркнул Вок. — Вы называете так возвращение 
Ллос?
Нимор пожал плечами, сел и вновь приложился к бокалу.
— Называйте это как угодно, — ответил он. — Или вы не согласны, что мы 
составляли удачную команду?
Вок отпил бренди, размышляя.
— Этого я не отрицаю, — сказал камбьюн, — но в данный момент я хотел бы, чтобы 
мы никогда не встречались и я никогда не видел этот проклятый муравейник дроу.
Нимор кивнул, словно в знак понимания.
— Но со временем и расстоянием чувства меняются, — продолжал Вок. — И я всегда 
открыт для будущих возможностей. При условии, что дело обойдется без дергаров.
Он рассмеялся, и Нимор присоединился к нему.
Это был ответ, который он желал услышать. Вок мог оказаться ценным союзником в 
его попытках вернуть себе титул Священного Клинка.
— Я знаю, как вас найти, — сказал Нимор.
Вок отставил бокал и, холодно улыбнувшись, взглянул на него.
— Угроза? — спросил камбьюн.
Снова шарканье из-за двери.
— Просто замечание, — ответил Нимор. — Мы еще увидимся, Вок. Я в этом не 
сомневаюсь.
С этими словами Нимор активировал кольцо, вновь скользнул на Грань Тени и 
оставил Мензоберранзан и все, что его окружало, далеко позади.

Прат и Нозрор, уставившись на изображение в магическом кристалле, смотрели, как 
Громф начал атаку на защиту Дома Аграч-Дирр.
Громф прошептал слова нескольких подготовительных заклинаний, призванных усилить 
его магическое видение, и приступил к делу.
Пробить брешь в хитросплетениях наружной паутины защитных заклинаний, опутавшей 
крепость, оказалось на удивление легко. Не порвав этой сети, не потревожив ни 
одной из переплетающихся линий силы, он осторожно отклонился немного вбок, 
мысленно создал щель между слоями сети и протолкнул свое провидящее око внутрь.
— Отличная работа, Архимаг, — вслух выдохнул Нозрор.
Громф лишь улыбнулся.
Его ждал второй слой сцепленных друг с другом заклятий — сложнейшая магия, 
преодолеть которую, не включив сигнальные системы, он не мог. После короткого 
обследования он выбрал другой способ. Но действовать придется быстро.
Чувствуя, что взмок, Громф так быстро произнес одно за другим два заклинания, 
что они могли бы сойти за одно. Сначала он отсек от общей сети крохотный 
кусочек. В следующий миг он стремительно уничтожил заблокированный участок, 
проделав в паутине отверстие, и просунул в него провидящее око. Он изменил угол 
зрения и перестал дышать, отменив свое первое заклинание.
Он тревожно смотрел, как вся сеть задрожала, как взаимопроникающие потоки магии 
на миг прервались проделанным им крохотным отверстием.
Когда магия перераспределилась вокруг дыры и потекла дальше, он позволил себе 
медленно выдохнуть. Громф победил. Он был внутри.
— Дерзко, — выдохнул Нозрор.
Громф опустил провидящее око к самой земле уже в стенах Дома Аграч-Дирр. Ему 
нужно было немного времени, чтобы собраться.
Он знал, что столкнется лишь с очагами магической защиты разной силы, меньшими 
сетями, охраняющими то или иное помещение или здание. Большая их часть не была 
подсоединена к общей оборонительной сети.
Он настроился на изображение, снял одну руку с кристалла и допил остатки 
грибного вина. Прат оглядел кабинет и отыскал бутыль на соседнем столе. Он 
принес ее, открыл и вновь наполнил чашу.
Громф поочередно преодолевал одну защиту за другой. Он без труда мог бы 
уничтожить ее, но рано или поздно это было бы обнаружено. Ту, через которую он 
не мог пройти, он убирал, но после тщательного осмотра комнаты или здания он 
заменял защиту на нечто похожее из своих собственных заклинаний.
— Никаких следов, — сказал Прат.
— Никаких, — подтвердил Громф. — Во всяком случае пока.
По-видимому, магия, защищающая филактерию личдроу, была скрыта от его 
провидящего ока. Он «увидит» ее, только если наткнется. Соответственно, он 
сможет отыскать филактерию лишь методом исключения — в конце концов он 
попытается увидеть место, которое будет казаться открытым для провидения, но 
которое на самом деле он провидеть не сможет. Там и окажется филактерия.
Разумеется, возможно также, что филактерия вовсе не в сталагмитовой крепости. 
Если так, Громф ни за что не отыщет ее прежде, чем личдроу перевоплотится. При 
этой мысли он на миг замер. И выкинул ее из головы.
Он методично вел провидящее око по каждому из сооружений Дома Аграч-Дирр, 
комната за комнатой.
Нозрор нависал над изображением все ниже и ниже, пока взгляд Громфа не заставил 
его отодвинуться.
— Прощу прощения, Архимаг, — пробормотал Нозрор.
Громф следовал провидящим оком по обеденным залам, Усыпальницам, классам, 
спальням, лабораториям, казармам рабов, кухням, амфитеатрам, ища повсюду 
невидимую стену, которая помешает его слежке. По залам сновали воины, маги и 
жрицы. Он не слышал их, хотя, судя по выражению лиц, они были встревожены. Он не 
позволял своему оку долго задерживаться на каждом из них чтобы они не 
почувствовали его присутствия.
Пот капал со лба на магический кристалл, делая изображение нечетким. Прат 
смахнул его рукавом своего пивафви.
Громф передвинул изображение вниз, в очередной коридор, мимо очередной группы…
— Ларикаль, — произнес он, узнав коротко стриженную некрасивую Третью Дочь Дома 
Аграч-Дирр.
Она возглавляла группу из трех магов, в которых Громф узнал выпускников Магика. 
Он ненадолго задержал взгляд на этой компании. Заклинание показывало ему, что 
каждый из них имеет при себе множество магических предметов: жезлы, кольца, 
заколки, броши, посох в руке Ларикаль.
— Геремис, Вийс и Арааг, — перечислил Нозрор имена магов. — Все студенты так 
себе.
Громф кивнул и повел провидящим оком вслед за ними, ведя мысленный счет; он 
переводил изображение на очередной субъект, немного не досчитав до двадцати.
Ларикаль выкрикивала приказания, но Громф не мог прочесть их по ее губам. Маги 
переходили из комнаты в комнату, из коридора в коридор, время от времени творя 
заклинания и концентрируясь. Громф вел свое провидящее око позади и выше их, 
каждого по очереди. Хотя слов магов он не слышал, но разглядывал их жесты.
— Что они делают? — спросил Прат.
— Провидят, — ответил Громф, на долю секунды опередив Нозрора, произнесшего то 
же самое.
— Сильная магия провидения, — добавил Нозрор, наблюдая, как Геремис закончил 
жестикулировать и прижал руку ко лбу, концентрируясь.
Громфа осенило.
— Они ищут филактерию, — сказал он. — Наверняка.
Все они поняли, что из этого следует: у Ясраены филактерии нет и она тоже 
считает, что та спрятана где-то в Доме.
— Хороший знак, — сказал Нозрор.
Громф кивнул. Он должен торопиться.
Не увидев больше ничего важного, он отвел провидящее око от Ларикаль и ее 
«карманных» магов и двинулся дальше по комплексу Аграч-Дирр. Процесс занимал 
уйму времени, но Громф терпел. Он не ленился тщательно проверить каждое 
помещение, произнести дополнительные провидящие заклинания, призванные 
уничтожить маскирующую магию личдроу. Опять и опять он ничего не видел, ничего, 
кроме отчаявшегося Дома дроу, находящегося в осаде и сражающегося за свою жизнь.
— Может ли филактерия вообще быть не в крепости? — спросил наконец Нозрор после 
часов бесполезных поисков.
Громф даже не потрудился поднять взгляд.
— Молчать, — приказал он. — Она должна быть там. Личдроу не позволил бы 
филактерии находиться далеко от себя. Слишком большой риск.
Громф продолжал поиски. Он тщательно обыскивал каждый закуток. В изолированной 
части комплекса он отыскал алхимическую лабораторию, библиотеку и личные покои 
личдроу. Мерцающие големы из драгоценных камней, сделанные в виде магов-дроу, 
недвижно застыли на страже у каждой двери.
— Его лаборатория, — произнес Прат, разглядывая бесчисленное множество мензурок, 
жаровен, химикатов и компонентов.
В помещении все было перевернуто вверх дном, как будто его неаккуратно 
обыскивали.
Подумав, что лаборатория или жилище личдроу вполне могут быть местом, где 
спрятана филактерия, Громф осторожно преодолел защиту и принялся обследовать 
помещения. Велико было его разочарование, когда он ничего не обнаружил. Громф 
повторил все снова, уверенный, что где-то должен быть предательский намек на 
маскирующее заклинание. И снова ничего не нашел.
Он истощил свои заклинания, истощил свое тело. В перерыве между дуэлью 
заклинаний с личдроу и провидением в крепости он восстановил едва ли половину 
своего запаса. Если он в ближайшее время не найдет филактерию, то должен будет 
отдохнуть, просмотреть книги заклинаний, восстановить в памяти слова, исчезавшие 
из его усталого мозга одно за другим после того, как он произносил их. За это 
время Ясраена, возможно, сумеет отыскать филактерию.
Он вздохнул, наморщил лоб и двинулся дальше. Оставались лишь храм Ллос и еще 
несколько строений.
Сначала храм.
С минимальными усилиями он проскользнул за скрупулезно составленную защиту храма 
Ллос. Без сомнения, ее возводила сама Ясраена, чьи магические таланты 
представлялись Громфу жалкими. Ее защита не могла стать для него помехой.
Внутри храм был во многом таким же, как храмы Ллос, сооруженные другими Великими 
Домами. Жертвенный алтарь, подсвеченный фиолетовым магическим пламенем и 
огоньками свеч, размещался в апсиде, в дальней части большого овального нефа. За 
алтарем высилось огромное изваяние паука, вырезанное со всем правдоподобием до 
мельчайших деталей из отполированного базальта или, может быть, гагата.
Громф знал, что это голем — страж, который оживет, если кто-нибудь без 
разрешения проникнет в храм.
Посреди нефа, лицом к апсиде, рядами были расставлены изукрашенные каменные 
скамьи с высокими спинками. Просвечивающие тонкие занавеси, изображающие 
паутину, занавешивали подсвеченные магическим огнем окна храма. Паучьи мотивы 
были здесь повсюду, от черного алтарного покрова до резных дверных косяков и 
подлокотников скамей. Все углы были затянуты паутиной, ее серебряные нити и их 
маленькие черные творцы считались благословением Ллос.
Внутреннюю часть купола храма украшало изображение Ллос в ее смешанном обличье — 
голова и торс прекрасной женщины-дроу, растущие из раздутого туловища гигантской 
«черной вдовы». Мимоходом Громф подумал, выглядит ли Ллос так же после своего 
возвращения, осталась ли она прежней.
Храм сиял перед глазами Громфа, сверкая заклинаниями и охранительными чарами 
жриц Ллос. Во всех иных отношениях неф был пуст.
Громф разочарованно вздохнул и приготовился было двигаться дальше, но что-то 
беспокоило его. Он задержал провидящее око на храме, вглядываясь и размышляя.
— Что там, Архимаг? — взволнованно спросил Прат. — Вы нашли его?
— Тихо, — оборвал ученика Нозрор, хотя голос Мастера выдавал не меньшее 
волнение.
Громф покачал головой. Он не видел ничего необычного, но…
Паучий голем!
Его провидящий взгляд не увидел в нем магии, хотя должен был бы обнаружить ее — 
и сильную! — если только жрицы Аграч-Дирр не заменили прежнего голема обычной 
статуей. Громф полагал это маловероятным.
По телу его пробежал ток возбуждения. Он заставил провидящее око придвигаться 
все ближе и ближе к голему, пока его изображение не заполнило весь кристалл. 
Громф пристально разглядывал его дюйм за дюймом. Может, в полу под ним плитка с 
секретом? Громф произнес очередную серию заклинаний, пытаясь удостовериться, 
была все-таки замаскирована магия голема или нет.
Сначала ему это не удавалось, но он упорствовал.
В конце концов, всего на миг, он уловил слабую красную вспышку, словно свет 
пробивался из-под закрытой двери. На этот единственный миг голем засиял в его 
глазах, как и подобало скрытой магии, которая должна была оживлять его, но куда 
более яркое свечение исходило изнутри голема.
Нозрор улыбнулся, Прат разинул рот, а Громф не смог сдержать смешок.
— Голем, — выдохнул Нозрор.
Мастер Магика выглядел измотанным не меньше Громфа, хотя ничего не делал, только 
наблюдал.
— Голем замаскирован, — кивнул Громф. Он не мог поверить в подобное 
безрассудство личдроу.
— Голем и есть филактерия? — спросил Прат.
Громф еще некоторое время обследовал голема, подтверждая свои подозрения серией 
заклинаний.
— Нет, но филактерия спрятана в нем, — закончив, ответил он.
Несмотря на доказательства, увиденные в кристалле, на лицах Прата и Нозрора было 
написано недоверие.
— В стерегущем храм големе? — переспросил Прат. — Это же богохульство.
— Зато хитроумно, — возразил Нозрор.
Громф был согласен с ним. Личдроу, мужчина, не просто спрятал свою филактерию в 
храме Ллос Дома Дирр, он спрятал ее внутри самого могущественного стража храма. 
Громф обнаружил ее лишь постольку, поскольку знал, что изваяние паука — это 
голем, который должен светиться в его настроенных на обнаружение магии глазах. И 
то, что он этого не делал, заставило Громфа присмотреться к нему внимательнее, и 
то он едва не пропустил его.
Легким усилием воли Громф повелел изображению в магическом кристалле погаснуть. 
Кристалл сделался серым, потом почернел.
Архимаг откинулся в кресле и закинул руки за голову. Все тело его болело, в 
висках стучало, он насквозь промок от пота. К сожалению, времени на отдых у него 
не оставалось. Пройти сквозь защиту от провидений и отыскать филактерию было 
более легкой из двух задач. Теперь он должен физически проникнуть в Дом 
Аграч-Дирр, в храм Ллос, и уничтожить сначала голема, потом филактерию.
— Вам нужно отдохнуть, Архимаг, — сказал Нозрор, наблюдая за ним и зная, что 
последует дальше.
Громф взял чашу и отхлебнул изрядный глоток. Достаточно. Он не хотел 
отправляться на штурм Дома Аграч-Дирр пьяным.
— Времени нет, — ответил он. — Ясраена или ее дочери могут случайно наткнуться 
на филактерию. Проще будет забрать ее у голема, чем из рук Верховной Матери.
Нозрор не мог не кивнуть в знак согласия.
— Когда же? — спросил он.
— В течение часа, — ответил Громф и устало вздохнул. Прат и Нозрор переваривали 
его слова. Громф закрыл глаза и попытался унять стук в висках.
— Там сложная защита, — сказал наконец Прат.
Нозрор ударил Прата по губам.
— Архимагу известно о сложностях, ученик! — рявкнул он.
Показалась кровь. Прат вжался в кресло, облизывая разбитую губу. Глаза его 
горели, но он ничего не сказал. Громф был рад увидеть на лице Прата гнев.
Громф действительно знал о сложностях. Он только что видел их; все они видели.
Хитроумная паутина заклинаний и совершенно другие виды защиты, по меньшей мере 
столь же сложной, как те, которые он уже преодолел, попытаются помешать ему 
физически проникнуть в крепость. Объединенные усилия всех магов Дома Хорларрин 
до сих пор не смогли пробить эту защиту. Разумеется, Громф — это не какой-то маг 
Хорларрин, но и второй слой защиты вряд ли будет так же легко преодолеть, как 
заклятия против провидения.
А активировать защиту в то время, как он физически будет находиться там, 
означает риск того, что его не просто обнаружат, а ранят или убьют. Он хорошо 
помнил, как светились красным магические ловушки.
— Я буду сопровождать вас, Архимаг? — спросил Нозрор.
— Нет, — ответил Громф и помассировал виски. — Насчет вас двоих у меня другие 
планы. Ты, Нозрор, должен остаться в кабинете и помочь мне в попытках провидеть 
Дом Аграч-Дирр.
— Помочь вам провидеть? — удивился толстяк. — Но вы ведь уже сделали это. Что вы 
имеете в виду?
Громф взглянул на Прата, который тоже выглядел сбитым с толку.
— Я имею в виду, — сказал Громф, — что я буду в двух местах одновременно, Мастер 
Нозрор.
Громф не стал дальше пояснять свои слова. Лишь мгновение спустя лицо Нозрора 
выразило понимание.
— Прат останется здесь в вашем облике, — сообразил Мастер Магика.
— Да, — подтвердил Громф. — А я — в его, по крайней мере на время. Ты, Нозрор, 
тоже останешься здесь, будто бы помогая мне в прорицаниях.
На лице Прата было написано не только понимание, но и вопрос.
— Зачем такие ухищрения, Архимаг? — спросил он. — Ясраена и ее маги не смогут 
провидеть в вашем кабинете. Никто не сможет.
— Нет, — согласился Громф, — но она, несомненно, будет пытаться. Она понимает, 
что я должен предпринять шаги против ее Дома, и захочет узнать, когда я приду. 
Мы обманем ее. Мы с тобой обменяемся обличьями. Я ослаблю защиту вокруг своего 
кабинета, чтобы дать наконец возможность Ясраене и ее магам преодолеть ее. Когда 
она это сделает, то увидит, как Громф и Нозрор пытаются провидеть Дом 
Аграч-Дирр, будто бы готовясь к скорому нападению. Однако настоящая атака к тому 
времени уже начнется. Нозрор улыбнулся.
— Очень умно, Архимаг, — сказал он. — Однако не проще ли было бы мне принять ваш 
облик?
Именно этого Громф и ожидал от Нозрора. Он холодно взглянул на Мастера и 
ответил:
— Думаю, нет. И будь осторожен, Нозрор, чтобы пыл, с которым ты рвешься занять 
мое место, не показался мне чрезмерным.
Нозрор опустил глаза в пол.
— Я не имел в виду ничего подобного, Архимаг, — пробормотал он, — Я просто 
подумал, что, может быть, лучше смогу изображать вас, чем это сделает ученик.
Громф решил оставить эту тему. Он Нозрора предупредил.
— Сойдет и Прат. Кроме того, то, что ты, Мастер Магика, ассистируешь мне, 
придаст обману большую достоверность.
Нозрор смиренно кивнул.
— Время не ждет. Начнем, — поднявшись с кресла, объявил Архимаг.
С этими словами Громф снял с себя магические одеяния и наиболее известные из 
своих магических вещей, включая кольцо Архимага Мензоберранзана. Нозрор смотрел 
на кольцо, соскользнувшее с пальца Громфа, с плохо скрьгваемым вожделением.
Прат тоже встал и разделся, сняв одежду и магические принадлежности.
Теперь Громф стоял в великоватых ему пивафви мантии и прочей одежде начинающего 
мага, а Прат — в одеянии Архимага Мензоберранзана.
— Возможно, когда-нибудь они тебе подойдут, — сказал он Прату.
Ученик побледнел.
— Я не подойду им, — сконфуженно ответил он.
Громф едва не рассмеялся, представив, как он, должно быть, выглядит. Столь 
скромного одеяния он не носил многие столетия.
Он взглянул на Нозрора и указал на Прата:
— Мастер Нозрор.
Нозрор кивнул и произнес слова малой магии. Когда он окончил заклинание, рядом с 
настоящим Пратом возник его иллюзорный образ — магический портрет, с которого 
все должно было начаться.
— Замечательное сходство, — отметил Прат.
Громф был согласен с ним. Он выдвинул нижний ящик стола и достал свиток, на 
котором было записано одно из самых мощных его заклинаний.
— Ученик, если ты ошибешься, творя это заклинание, последствия могут быть самыми 
печальными, — предостерег он Прата.
Архимаг сотворил бы это заклинание над Пратом сам, но магия действовала только 
на заклинателя. Прат должен был сделать это лично.
Громф продолжил:
— Закончив заклинание, посмотри на меня и пожелай принять мой облик. Остальное 
сделает заклинание.
Прат взял свиток. К его чести, рука его не дрожала. Он развернул пергамент, 
прочел, еще раз взглянул на Громфа и Нозрора и по их кивку начал творить 
заклинание.
Громф внимательно вслушивался в произносимые учеником слова. К его 
удовлетворению, Прат читал заклинание уверенно. Когда Прат произнес последнее 
слово свиток рассыпался у него в руке и тело его начало меняться.
— Это не больно, — сказал Прат. Голос его изменился тоже.
Тело ученика вытянулось, глаза глубже запали в орбитах, волосы стали длиннее, 
цвет глаз изменился с малинового на кроваво-красный, как у Громфа. Прат глядел 
на Громфа, пока магия делала свое дело, мысленно направляя происходящие 
изменения. Магия заклинания завершила последние детали, и через несколько 
мгновений Громф уже смотрел на своего двойника.
— Молодец, — сказал Громф Прату.
Ученик просиял.
— В моем правом верхнем внутреннем кармане лежит нефритовый венчик, — сказал ему 
Громф, кивнув на свою мантию. — Дай мне его.
Громфу нужен был компонент, чтобы проделать то же самое заклинание над собой, не 
по свитку, а по памяти.
Прат залез в карман мантии Архимага, отыскал венец и подал Громфу.
Громф надел его на голову и приступил к словам и жестам, которые должны были 
позволить ему принять любой облик, какой захочется. Когда магия возымела 
действие, по телу его пробежала дрожь. Кожа его сделалась податливой и в то же 
время более плотной, как воск.
Используя иллюзорную копию Прата в качестве образца, Громф заставил магию 
трансформировать его тело и черты в тело и черты ученика. Он не чувствовал боли 
во время этого процесса, лишь странное ощущение, будто его плоть сделалась 
текучей. Вновь ощутив твердость своего тела, он понял, что трансформация 
завершилась. Магия продержится несколько часов, и на протяжении этого времени 
Громф мог потребовать от заклинания придать ему любой внешний облик, какой 
пожелает.
— Готово, Архимаг, — сказал Нозрор, разглядывая его. — Сходство почти полное.
Нозрор рассеял иллюзорный образ мага. Громф кивнул и обратился к Прату:
— Мое имущество, ученик.
Прат забормотал извинения, полез по карманам мантии Громфа, извлек разнообразное 
эзотерическое барахло из запрятанных там межпространственных хранилищ и разложил 
его на столе. Среди прочих вещей был и забирающий души дергарский топор. По 
обуху его клубились тени, неясные лица, неслышные крики.
Громф запрятал все магические компоненты под своей новой одеждой. Топор он взял 
тоже и прицепил к поясу. Оружие тяжелым грузом повисло у него на талии, но в 
мантии Прата не было межпространственных карманов, в которых можно было бы 
носить подобное.
Он полез в другой ящик стола и достал несколько склянок со снадобьями, свиток и 
молочного цвета окуляр на серебряной цепочке — взглянув в него, Громф сможет 
видеть сквозь определенные типы иллюзий. Он взял также несколько жезлов, все они 
были из кости, каждый венчал окаменевший глаз раба, обладавшего острым зрением. 
Он растратил так много собственных заклинаний, что ему может понадобиться сила 
окуляра и жезлов для пополнения их запаса.
Собрав все необходимое и удобно разместив все это, он взглянул на Прата и указал 
на кресло из кости с высокой спинкой.
— Присаживайтесь, Архимаг, — сказал он с улыбкой.
Прат с явной неохотой подошел к столу и опустился в кресло Громфа.
— Никаких колебаний и нежелания, — предостерег его Громф. — Ясраена заметит это. 
Пока я не вернусь, ты Архимаг Мензоберранзана.
Прат глянул Громфу в глаза, сжал зубы и кивнул.
Теперь Громфу оставалось сделать лишь еще одну вешь.
Хотя Нозрор и Прат оба были Бэнр, Громф был не настолько глуп, чтобы надеяться, 
что родственные связи обеспечат ему их повиновение. Ему нужно было внушить им 
страх. Проникнув в Дом Аграч-Дирр, он будет уязвим для любого предательства. У 
Нозрора и, возможно, даже у Прата возникнет искушение совершить его, если только 
Громф не покажет им, что плата за неудачу будет больше, чем выгода от успеха. 
Сойдет простейшая ложь.
— Кроме вас двоих я сообщил свой план лишь Мастеру Миззриму, — сказал Громф. — В 
случае, если меня постигнет неудача, я поручил Фарону предупредить Верховную 
Мать Триль и самым тщательным образом разобраться в причинах провала.
Ни Нозрор, ни Прат не промолвили ни слова. Смысл сообщения Громфа был ясен: 
изменника ждет неминуемая и жестокая кара, даже если Громф будет мертв.
— Ясраена не узнает про обман, — заверил Нозрор.
— Удачи, Архимаг, — сказал Прат.
— Поддерживайте иллюзию, пока я не вернусь или пока не узнаете, что я погиб, — 
велел Громф.
Оба кивнули.
Удовлетворенный, Громф произнес слова силы и с их помощью ослабил самую прочную 
из защит, окружавших его кабинет. Маги Ясраены скоро отыщут способ проникнуть 
внутрь.
Смирив гордыню, он поклонился своим «наставникам», как сделал бы всякий юный 
ученик.
— Мастера, — произнес он и, пятясь, покинул кабинет.
Изменяющее облик заклинание будет действовать всего лишь около двух часов. За 
это время он должен успеть сделать все, что нужно.
Настоящая работа только начиналась.
ГЛАВА 9 

По-прежнему в облике Прата, Громф покинул кабинет и двинулся по сводчатым залам 
Магика. Завешенные гобеленами коридоры были по большей части пустынны. Почти все 
мастера и ученики Магика были заняты в северных туннелях, добивая оказавшееся на 
редкость упорным войско дергаров. Громфу повстречался лишь один Мастер, Хавел 
Даскрин.
Проходя мимо, Громф поклонился и произнес:
— Мастер Даскрин.
— Прат Бэнр, — отозвался долговязый, тощий Мастер, потирая узкий подбородок; он 
явно был слишком погружен в то, что беспокоило его, чтобы интересоваться при 
этом «Пратом».
Громф спешил по череде коридоров, украшенных рядами картин, скульптур и 
магических документов в рамках, пока не добрался до отведенного новичкам крыла 
здания. Там ему повстречались одна-две группы учеников, роющихся в библиотеке 
для начинающих в поисках нужных томов. Никто не заговорил с Громфом, и он прошел 
в аскетичное жилище Прата.
Как и все начинающие, Прат жил один в каменной комнатушке, где от стены до стены 
было пять шагов. Его немногочисленную мебель составляли неудобная на вид койка и 
маленький деревянный столик со стулом.
На столе в полном порядке были разложены и расставлены книги, бумаги, 
чернильницы, светильник и три чернильных пера. В бытность учеником самого Громфа 
в его комнате вечно царил беспорядок.
Громф зашел в комнату Прата и закрыл за собою дверь. Едва щелкнул замок, 
магический голос прошептал:
— Добро пожаловать, Мастер Прат.
Громф улыбнулся. Начинающих могли высечь за вольное обращение с заклинаниями, 
хотя на практике мастера обычно закрывали на это глаза. По правде говоря, 
использование заклинаний забавы и развлечения ради делало тяжкую жизнь учеников 
чуть более сносной. Также оно развивало творческое мышление при использовании 
магии. Когда Громф был начинающим, он устроил в углу своей комнаты невидимый 
винный бар, дополнив его невидимым же слугой, наливавшим вино по команде. Тайно 
протащить вино в Магик было задачей не из легких. Вольность Прата выглядела 
ерундой в сравнении с проделками Громфа.
Громф опустился на стул у стола и пролистал записи Прата. Из заметок и формул он 
понял, что ученик находился в процессе последовательного изучения все более 
сложных расширяющих трансмутаций. Некоторое время Громф вчитывался в эти 
пометки.
Во-первых, он решил, что у Прата есть потенциал, а во-вторых, что пора 
приниматься за дело. Ему еще нужно было сотворить несколько подготовительных 
заклинаний.
На мантии самого Громфа имелись межпространственные карманы, в которых 
содержимое располагалось согласно мысленным распоряжениям хозяина. В мантии 
Прата ничего подобного не было, и Громф обнаружил, что рыться в поисках 
магических компонентов — дело непривычное и малоприятное. Тем не менее он 
отнесся к этому с юмором, отыскал всевозможные компоненты, которые могли ему 
понадобиться, и приступил к заклинаниям.
Сначала он рассыпал у себя над головой щепотку алмазной пыли и прошептал слова 
охранительного заклинания, которое должно было скрыть его от обнаружения. Это 
заклинание не было столь мощным щитом против провидения, как стационарный экран, 
но все же оно сумеет отразить большую часть попыток провидеть его.
Далее, подготавливая себя к магическим ловушкам, которые могут встретиться ему в 
Доме Аграч-Дирр, он сотворил серию заклинаний, на несколько часов защитивших его 
плоть от негативной энергии, огня, молний, холода и кислоты. Если вред от 
магических ловушек будет большим, чем способна отразить защита, магическое 
кольцо со временем восстановит его, при условии, что он не будет убит 
окончательно и бесповоротно. Воскрешать мертвых не под силу даже кольцу.
В-третьих, он достал из кармана крохотный пузырек из закаленного стекла, в 
котором находилась капелька ртути. Проведя кончиком пальца по острию дергарского 
топора, Громф выдавил несколько капель крови в пузырек. Он смазал получившейся 
смесью кончики пальцев и произнес одно из самых могущественных своих заклинаний 
— двеомер, который должен был мгновенно перенести его обратно в кабинет при 
определенных обстоятельствах, — обстоятельствах, которые Громфу надлежало четко 
сформулировать в качестве составной части заклинания.
Пальцы его начертали в воздухе светящиеся линии, и он вслух прочел заклинание. 
Теперь оно было почти готово, оставалось лишь перечислить активирующие его 
условия. Магия клокотала вокруг Громфа, ожидая его слов. Он мгновение размышлял 
над природой магических ловушек, с которыми может столкнуться, потом прошептал 
вслух:
— Если тело мое будет принудительно обездвижено или физически уничтожено 
магической энергией любого рода, если моя душа будет поймана в ловушку или 
лишена свободы иным способом, если разум мой будет ослаблен или по другим 
причинам не сможет функционировать.
Заклинание впиталось в него, чтобы там ждать наступления перечисленных событий. 
Громфу осталось предпринять еще шаг-другой, прежде чем выступить против Дома 
Аграч-Дирр.
Начертав руками очередной сложный жест, он произнес заклинание, сделавшее его 
невидимым. Еще пара слов, и он изменил заклинание, чтобы эффект невидимости 
длился по меньшей мере день вместо обычных часа-двух.
Наконец он обратился к трансмутации, позволяющей ему менять облик, и мысленно 
выбрал форму бесплотного неумершего существа — буквально тени. Магая окутала 
его, и тело его сделалось расплывчатым, призрачным и нематериальным. Плоть его 
стала невесомой, а душа — тяжелой. Его переполняла темная энергия. Прат исчез; 
его место заняла живая тень.
Громф чувствовал, как его существо растянулось между множеством реальностей. 
Себе он казался вещественным, так же как и все его снаряжение, но его «плоть» 
покалывало, и чувства его в большинстве своем притупились. Он не мог ни слышать, 
ни обонять, и эта утрата восприятия сбивала его с толку. Также он не мог 
дотронуться до чего бы то ни было в физическом мире, во всяком случае так, как 
привык это делать. Он был материальным, а весь мир — призрачным. Он воспринимал 
прикосновение физических предметов скорее как отдаленное изменение давления, чем 
как физическое ощущение. Он «сидел» на стуле Прата лишь благодаря усилию воли, а 
не физическим свойствам стула. Если бы он захотел, то смог бы пройти сквозь 
него. Архимаг не различал цветов — лишь разные оттенки серого, — но зрение его 
стало острее. Твердые предметы представлялись ему твердыми, линии между ними 
были остры как бритва. Он знал, что может идти по воздуху так же легко, как по 
земле. Знал также, что в этой призрачной форме может творить заклинания. Его 
вещи и компоненты трансформировались вместе с ним, так что для него они были 
материальны.
Он был готов.
Буквально закованный в броню защитной магии, Громф взлетел со стула Прата и 
взмыл к каменному потолку. На то время, что он проходил сквозь твердый камень 
свода, зрение покинуло его, но Архимаг просто мысленно заставлял себя двигаться 
вверх, пока не проник сквозь потолок. Защита здания Магика не помешала ему. 
Громф сам наложил большую часть этих охранительных заклинаний и знал слова и 
жесты — голос его звучал теперь гулко, — чтобы благополучно преодолеть их.
Вскоре он был уже в воздухе над зданием, и перед ним открылась захватывающая дух 
панорама всей Брешской крепости: изогнутые в виде паука стены Арак-Тинилита, 
основательная пирамида Мили-Магтира, грандиозные шпили Магика. Из северных 
туннелей поднимался дым, все еще доносились взрывы и вопли. Он любовался этой 
картиной лишь одно мгновение, потом развернулся и полетел на юг под сводом 
пещеры, двигаясь между острых пик сталактитов, свисавших с потолка.
Громф пролетел над Базааром, где он сражался с личдроу, над Браэруном и 
направился прямиком на Ку'илларз'орл, к осажденному Дому Аграч-Дирр.

Стоя на коленях перед алтарем Ллос в пустом храме, Ясраена молила Паучью 
Королеву не о спасении — Ллос презирала подобную слабость, — но о шансе. Она 
понимала, что, если ничего не изменится — и быстро, — осада ее Дома рано или 
поздно увенчается успехом. Ей нужно было найти филактерию и решить, удастся ли 
выторговать почетные условия сделки с Триль. Может, эта проклятая штуковина 
находилась у нее прямо под ногами, а она не знала об этом. Она в тысячный раз 
недобрым словом помянула личдроу и выругала себя за то, что позволила своему 
Дому следовать замыслам мужчины.
Она взглянула на алтарь, надеясь увидеть знак благосклонности Ллос. Ничего. 
Отсветы от единственной священной свечи трепетали на полированном теле 
грандиозного изваяния «черной вдовы», стоящего за алтарем, — на самом деле 
стражника-голема. Статуя взирала на нее сверху вниз восьмью бесстрастными 
глазами.
Издалека до Ясраены время от времени долетали крики воинов, сражающихся на 
стенах ее замка. Несколько часов назад крепость сотрясли оглушительные взрывы, 
громыхнувшие вдоль стен. Относительное затишье казалось Ясраене зловещим. Она 
знала, что войско Хорларрин отошло от моста через ров, чтобы выработать 
стратегию для нового удара. В воздухе сгущалось напряжение. Она видела это в 
глазах своих воинов, своих магов, своих дочерей. Следующая атака Хорларрин будет 
мощнее предыдущей. Она была уверена, что Дом Аграч-Дирр отразит ее, но что будет 
со следующей? Или с той, что последует после нее? Что будет, когда к Хорларрин 
присоединится другой Дом? Третий?
Ее Дому оставалось жить считаные дни, если она не отыщет филактерию и не 
договорится о мире. Или не вернет к жизни личдроу и, получив такую поддержку, не 
потребует мира.
До сих пор Ларикаль и пыхтящий урод Геремис не смогли найти филактерию, хотя 
Ясраена была уверена, что та находится в сталагмитовой крепости. Личдроу редко 
покидал ее стены. Он не стал бы прятать вместилище своей души где бы то ни было, 
кроме как внутри замка.
Она воззвала к силе амулета у себя на груди и передала Ларикаль:
«Мое терпение на исходе».
Ясраена ощутила раздражение дочери благодаря связи, установленной между их 
амулетами.
«Поиски продолжаются, Верховная Мать. Личдроу был не простым заклинателем. Он 
надежно спрятал свое сокровище».
Ясраена добавила в свой ментальный голос яду.
«Мне не нужны оправдания, — заявила она. — Принеси мне филактерию, или я принесу 
твою жизнь в жертву Паучьей Королеве».
«Да, Верховная Мать», — ответила Ларикаль, и связь прервалась.
Угроза Ясраены была искренной. Она уже убивала своих детей, коли на то пошло. 
Если понадобится, она сделает это снова.
Матрона услышала за спиной звуки шагов под портиком храма. Она поднялась и 
обернулась как раз в тот миг, когда Эсвена вбежала в храм через открытые двойные 
двери. Звенья ее адамантиновой кольчуги позванивали, словно колокольчики рабов. 
В руке она держала шлем, лицо ее пылало.
В голове Ясраены промелькнула добрая сотня возможных причин, одна хуже другой. 
Она стиснула в руке свой жезл со щупальцами.
— Эсвена? — спросила она, и голос ее эхом раскатился под сводами храма.
— Верховная Мать, — пропыхтела Эсвена и припустила между рядами скамей.
Она наскоро вознесла хвалу Ллос, прежде чем вбежать в апсиду и поклониться 
Ясраене.
Обычно некрасивое, лицо Эсвены было таким оживленным, каким Ясраена еще никогда 
его не видела.
— Мы видим его, Мать! — выпалила она и застыла, улыбаясь.
Эсвене не нужно было объяснять, кого она имеет в виду. По телу Ясраены пробежала 
дрожь. Она схватила свою рослую дочь за плечи.
— Ллос откликнулась на наши мольбы, — сказала Верховная Мать. — Покажи мне.
Мать и дочь вместе поспешили из храма, мимо измученных воинов и магов с 
запавшими глазами, по пустым залам и комнатам, пока не добрались до сводчатого 
помещения для прорицаний с каменной чашей внутри.
Там их ожидали двое мужчин — домашние маги, оба в темных пивафви. Один из них — 
тот, которого Ясраена в свое время придушила за улыбку, — приветствовал их, 
склонив голову. На этот раз он не улыбался, а с ужасом глянул на жезл Ясраены и 
тут же опустил глаза. Другой мужчина стоял возле чаши, его кустистые брови 
заливал пот, руки простерты над водой ладонями вниз.
Не поприветствовав мужчин, Ясраена протиснулась мимо дочери и поспешила к краю 
чаши, высотой доходившей ей до пояса. Эсвена последовала за ней.
В воде дрожало изображение. Громф Бэнр сидел за огромным столом из кости, 
пристально уставившись в необычный кристалл, лежащий перед ним. Ясраена решила, 
что кристалл — это средство для провидения, хотя в данный момент в нем был виден 
лишь серый туман.
Напротив Архимага сидел еще один маг, толстый Мастер Магика, имени которого 
Ясраена не знала. Время от времени они обменивались репликами. Оба казались 
разочарованными и уставшими.
— Это же замечательно, — произнесла Ясраена в пространство. — Просто 
великолепно.
Она знала, что у нее еще есть время, чтобы найти филактерию личдроу. Архимаг в 
Магике. Возможно, поединок заклинаний с личдроу настолько измотал его, что он 
вовсе не станет пытаться проникнуть в ее Дом.
— Работы было очень много, Верховная Мать, — сказал мужчина, которого она 
наказала. — У Архимага очень сильная защита. Но мы справились.
— Вы избавили себя от мучительной смерти, — бросила Ясраена. И после паузы 
добавила: — Хорошая работа.
Мужчина едва не улыбнулся, но одного взгляда на жезл Ясраены хватило, чтобы 
уголки его губ застыли.
— Обратите внимание на серый туман в магическом кристалле, Верховная Мать, — 
продолжил маг. — Если через этот кристалл Архимаг пытается, как мы предполагаем, 
провидеть Дом Аграч-Дирр, то эта туманность свидетельствует о том, что ему до 
сих пор не удалось преодолеть нашу защиту от провидения.
Она кивнула. Личдроу хорошо защитил крепость, по-видимому лучше, чем Архимаг — 
свое жилище.
Ясраена увидела, что Архимаг и Мастер Магика о чем-то оживленно 
переговариваются. Глядя на их жесты, Ясраена подумала, что Громф слишком терпим 
к непочтительности своих подчиненных.
— Почему нам не слышно, что они говорят? — спросила матрона Дирр в пространство.
Ответом ей было молчание. Она подняла взгляд, и Эсвена прорычала:
— Отвечайте Верховной Матери!
Мужчина, наказанный Ясраеной, откашлялся и выдавил:
— Верховная Мать, чаша не позволяет передавать звуки. Смиренно прошу вашего 
прощения.
Ясраена на мгновение уставилась на склоненную голову мужчины, потом снова 
повернулась к чаше. Изображение слишком колыхалось, поэтому не стоило привлекать 
мастеров к чтению по губам. Чтобы понять планы Громфа, ей придется положиться на 
свою наблюдательность.
Верховная Мать взглянула на потного мага, который склонился над чашей, удерживая 
изображение. Надолго его не хватит. Она посмотрела на Эсвену:
— Заменяй магов, чтобы изображение было постоянным. Нам необходимо знать, что 
делает Громф Бэнр в каждый момент.
Эсвена кивнула.
Ясраена начинала думать, что временное отступление Хорларрин было частью некой 
большой игры, затеянной Архимагом. Возможно, он приурочит свою атаку к 
наступлению Хорларрин, надеясь проскользнуть в замок под шумок боя.
«Мы перехитрили тебя, Бэнр», — подумала она, глядя на Громфа в чаше. Теперь, 
когда провидящее око магов Дирр следит за ним, Архимаг не сможет застать их 
врасплох. Если он придет, они будут готовы.
Ясраена глубоко, удовлетворенно вздохнула. Она просила Паучью Королеву дать ей 
шанс. Ей дали время, и этого было достаточно.

Сознавая, что взгляды спутников обращены на него, Фарон вытащил из пивафви 
клочок шерсти летучей мыши, сложил пальцы в кольцо и произнес двустишие.
Перед ним возник бесплотный серебристый шар. Усилием воли Фарон мог видеть 
посредством его так же, как своими собственными глазами. По его мысленному 
приказу шар пронесся обратно по туннелю чвиденча, вверх по вертикальному ходу, 
сквозь стену из камня, созданную Фароном, чтобы запечатать лаз.
Через него Фарон увидел Поверхность.
Там была ночь. И дождь. Повсюду валялись туши и оторванные конечности пауков. 
Трупы оставшихся наверху чвиденча были растерзаны в клочья. Фарон нигде не видел 
ни движения, ни пауков. Он ослабил концентрацию на шаре, оставив его висеть там, 
где он был, и вновь стал видеть собственными глазами.
Квентл стояла возле него, ожидая. Данифай застыла в нескольких шагах позади, 
лицо ее было непроницаемо. Джеггред возвышался над бывшей пленницей, таращась на 
Фарона с нескрываемым вожделением.
— Теперь ночь, госпожа, — сообщил Фарон Квентл. — И моросит дождь. Похоже, 
Нашествие утихло.
Квентл кивнула, как будто ничего другого и не ожидала.
— Тогда в путь, — сказала она. — Открой выход.
Фарон знал, что для этого достаточно будет простенького заклинания. Он мысленно 
представил себе Поверхность и произнес магическое слово, которое открыло 
пространственный портал между местом, где они находились, и Поверхностью. В 
воздухе повисла завеса зеленой энергии.
Фарон протянул Квентл руку, и змеи в ее плетке с шипением взметнулись вверх. 
Даже змеи были возбуждены больше обычного. Стычка Фарона с Джеггредом подлила 
масла в огонь войны между жрицами. Фарон напомнил себе о том, чтобы не угодить в 
большой пожар, которым неизбежно обернется этот огонь.
— Я должен прикоснуться к вам, если вы хотите воспользоваться порталом, — сказал 
он Квентл.
Она кивнула и утихомирила змей. Маг осторожно опустил руку на ее плечо. При этом 
он приподнял брови и вопросительно посмотрел на нее.
Судя по лицу верховной жрицы, она поняла, что он имеет в виду. Они могли бросить 
Джеггреда и Данифай запертыми под землей.
Данифай переступила с ноги на ногу, будто почувствовав их обмен взглядами.
Казалось, Квентл задумалась, потом знаками незаметно показала:
— Идут все.
Фарон не позволил разочарованию отразиться на лице. Он глянул поверх плеча 
Квентл на Данифай:
— Госпожа Данифай?
Она кивнула, и он сделал шаг и положил ладонь поверх ее руки, мимолетно 
скользнув пальцами по ее гладкой коже. Тело ее было горячим на ощупь.
— Джеггред тоже, — заявила она с очаровательной хищной улыбкой.
Фарон взглянул на дреглота, который ухмыльнулся ему клыкастой пастью и обдал 
облаком зловонного дыхания.
— Разумеется, — ответил Фарон, морщась от вони.
Он сделал шаг к дреглоту, распустившему при его приближении слюни.
Верный данному Джеггреду обещанию, Фарон наложил на себя заклинание 
непредвиденных обстоятельств, которое должно было автоматически запустить другое 
заклинание, если произойдет то, что приведет его в действие. Фарон составил его 
таким образом, что в случае, если даже он будет лишен возможности двигаться или 
не сможет говорить или творить заклинания, дреглот будет мгновенно атакован 
гигантской сокрушительной магической ладонью. Рука эта была больше дреглота, 
сильнее его, и она будет стискивать Джеггреда до тех пор, пока не переломает ему 
все кости.
— Поосторожнее, маг, — предупредила Данифай.
— Джеггреду уже известно, насколько осторожны мои прикосновения, — бросил Фарон 
через плечо. — Я не причиню ему вреда, госпожа Данифай.
— В этом я не сомневаюсь, — ответила она. На инфернальном языке демонов Джеггред 
шепнул ему:
— Только ее приказание удерживает меня от того, чтобы оторвать тебе башку, 
непредвиденные там обстоятельства или нет.
Фарон понимал язык демонов, так же как и многие другие, и ответил в тон:
— Если ты только попытаешься сделать это, твой конец будет скорым и мучительным. 
Вообще-то я бы даже хотел, чтобы ты попробовал.
Он вызывающе уставился в лицо дреглоту. Губы Джеггреда оттянулись, обнажив 
желтые клыки, но и только.
— Довольно, — приказала Квентл.
Не говоря больше ни слова, Фарон с силой ткнул дреглота кулаком в плечо. С тем 
же успехом он мог бы бить железную стену.
Джеггред лишь усмехнулся.
— Госпожа, — сказал Фарон, отойдя от Джеггреда, — ваш племянник, как всегда, 
показал себя блестящим собеседником. — Он глянул на Квентл и добавил: — Я 
полагаю, теперь мы готовы.
Он подошел к Квентл, и она взяла его за руку.
— Сначала мы, — бросила она.
— Разумеется, — ответил Фарон.
Они вместе вошли в пространственный портал.
В следующее мгновение они материализовались на Поверхности. Там было тихо. 
Повсюду валялись куски паучьих тел. После хаоса Нашествия Поверхность казалась 
безмолвной до жути. Восемь ярких звезд, будто глаза паука, уставились на них с 
черного неба. По камням шелестел мелкий дождик.
— Госпожа, вам не кажется, что мертвой Данифай будет смотреться куда лучше? — 
прошипел Фарон. — А ваш племянник станет желанной добычей для…
Квентл вскинула руку, заставив его умолкнуть. Ее змеиная плеть зашипела.
— Конечно да, — сказала верховная жрица, — но еше лучше она будет выглядеть в 
качестве священной жертвы. Эта дерзкая сука умрет, когда я этого захочу, маг. А 
мой племянник, при всей его глупости, остается сыном Дома Бэнр и его Верховной 
Матери.
Прежде чем Фарон смог ответить, рядом с ними появились Данифай с Джеггредом, оба 
в боевых стойках. Не видя засады, они расслабились. Джеггред презрительно 
фыркнул, будто был разочарован тем, что его тетка не напала на них.
Квентл даже не потрудилась скрыть презрительную усмешку. Она держала в руке 
плеть и кивала, слушая то, что одна из змей, Ингот, нашептывает ей на ухо. 
Верховная жрица взглянула вверх, на вереницу душ в небе, и проводила их взглядом 
в направлении далеких гор. Ночное зрение дроу не проникало так далеко, и 
остроконечные пики терялись в ночи.
— Ллос хочет, чтобы мы поспешили.
Дул порывистый ветер; поющая паутина стенала под струями дождя. Квентл рассеянно 
кивнула, словно паутина обращалась к ней.
Фарон оживился.
— Госпожа, если Ллос призывает нас спешить, может быть, пора прибегнуть к 
магическим средствам, чтобы пересечь эту злосчастную равнину? — осведомился он.
Он уже порядком устал тащиться пешком по этой пустыне Ллос.
— Действительно, пора, Мастер Миззрим, — согласилась Квентл.
Фарон мысленно проверил свои заклинания.
— Учитывая эти заблудшие сгустки энергии, присутствующие здесь, — он указал на 
водовороты силы, которыми все еще было расцвечено все небо, — я не рекомендовал 
бы телепортацию. Но у меня есть другие заклинания, которые могли бы…
Квентл подняла руку, дав ему знак умолкнуть, и взглянула на Данифай.
— Проси о помощи, жрица, — заявила Квентл, — если хочешь сопровождать меня. Ллос 
требует, чтобы Йор'таэ прибыла к ней как можно скорее.
— Только ли в этом дело, госпожа Квентл? — осведомилась Данифай с загадочной 
улыбкой. Она отбросила капюшон с головы. На волосах, бровях, губах у нее 
копошились пауки. — Или вы боитесь, что намерения Ллос могут измениться за время 
долгого пути?
Глаза Квентл полыхнули гневом. Ее змеи метнулись к Данифай, но не укусили. Все 
пять змей зашипели в прекрасное лицо бывшей пленницы.
— Наглая тварь! — бросила одна из змей, К'Софра.
Джеггред попытался ухватить головы нижней рукой. Те отпрянули, и он промахнулся. 
Дреглот рыкнул. Фарон не мог припомнить, чтобы слышал когда-нибудь, как змеи 
разговаривают вслух.
Данифай лишь невинно усмехнулась.
— Я не хотела никого обидеть этим вопросом, — сказала она.
— Конечно нет, — подтвердила Квентл, и змеи обвились вокруг ее головы.
Джеггред рычал, будто слышал, что змеи мысленно нашептывают своей хозяйке.
Фарон почувствовал вдруг, что ужасно устал от всего этого. Ему хотелось, лишь 
чтобы все скорее закончилось. Если Ллос хочет покончить с этим побыстрее, тем 
лучше.
— Госпожа, — обратился он к Квентл, — у меня есть заклинания, которые…
— Молчать! — приказала Квентл, не отводя взгляда от Данифай. — Используйте какие 
угодно заклинания, чтобы следовать за мной, Мастер Миззрим, но только для себя 
лично. Вы поняли? — Данифай Квентл повторила:
— Я сказала, взывай к какой угодно помощи, жрица, если хочешь и дальше 
сопровождать меня.
На этот раз Фарон понял, хотя не слишком представлял, что теперь будет.
Квентл оценивала Данифай, выясняла ее способности как жрицы. Вот почему она 
приказала Фарону нести только себя самого. Все в их отряде имели хотя бы 
некоторое представление о личной силе Квентл. Возможностей Данифай не знал 
никто, кроме самой Данифай. Квентл хотела выяснить это, прежде чем принести 
бывшую пленницу в жертву.
Две жрицы мгновение смотрели друг на друга. Вызов, брошенный Квентл, висел между 
ними. Дул ветер. Накрапывал дождь. Пела паутина.
— Очень хорошо, госпожа Квентл, — произнесла Данифай и чуть склонила голову.
Джеггред взглянул на Фарона и сказал Данифай:
— Я мог бы снять летательное кольцо с трупа мага и…
Данифай приподняла руку, призвав к молчанию, и дреглот умолк.
Фарон ответил на взгляд Джеггреда обидной, как он полагал, ухмылкой. Он вытянул 
руку и пошевелил пальцами, демонстрируя дреглоту кольцо.
Квентл повернулась спиной к младшей жрице и своему племяннику и стала готовиться 
к заклинанию. Она немного отошла в сторону и с помощью символа Ллос из гагата 
начертала на опаленных камнях круг — не сдерживающий круг, а вызывающий. За ней 
в воздухе остался дрожащий силовой след. Одновременно она негромко выпевала 
молитву, и Фарон узнал первые слова заклинания, направленного в Абисс.
Квентл вызывала демона, чтобы тот понес ее.
Данифай некоторое время разглядывала спину Квентл, прислушиваясь к ее 
заклинанию. Видимо, она поняла игру Квентл и пыталась подыскать подходящий 
ответ. Некоторое время спустя она также начала свое заклинание.
Сжав в руке священный символ, висящий у нее на груди, Данифай пяткой начертала в 
пыли другой вызывающий круг, в стороне от круга Квентл. Она тоже непрерывно 
молилась.
Фарон и Джеггред стояли в нескольких шагах друг от друга между соперничающими 
жрицами. Фарон отодвинулся от дреглота подальше. Ветер нес отвратительный запах 
Джеггреда на него, а влажность лишь усиливала зловоние.
Голоса жриц смешивались с криками ветра и дробным стуком дождя. Голос Квентл 
возвысился, когда она перешла собственно к заклинанию. Данифай, которая дошла 
лишь до середины подготовительной молитвы, в ответ тоже повысила голос.
На миг сильный порыв ветра заглушил их обеих, не отдавая предпочтения ни одной.
Фарон мельком взглянул на Джеггреда, ожидая увидеть, что слюнявый придурок 
таращится на него, пытаясь напугать взглядом, но дреглот не сводил глаз с 
Данифай. Похоже, он был в экстазе. Фарон мог лишь покачать головой при виде 
такой простоты.
Сила сгущалась. Квентл начала заклинание первой и первой должна была закончить 
его.
Внутри вызывающего круга Квентл вспыхнули оранжевые искры, маленькие отражения 
водоворотов, по-прежнему кружащих в небе.
Данифай завершила подготовку и приступила к последней части заклинания.
Квентл, мокрая от пота, с бурно вздымающейся грудью, встала на край своего 
круга, произнесла заключительную фразу заклинания и выкрикнула имя: 
«Зеревимеил!»
Имя это было Фарону незнакомо, но оно повисло в воздухе, подобно туману, 
отвратительным эхом отдаваясь у мага в ушах. В центре вызывающего круга Квентл с 
треском рассыпался последний сноп искр, оставив после себя сверкающую оранжевую 
черту. Черта начала расплываться и превратилась в высокий овал. Очень высокий.
Портал.
Через этот портал Фарон уловил мимолетный проблеск ночи в другом мире, на другом 
Уровне.
По ту сторону портала виднелись буйные дебри из корявых деревьев, травы и 
кустов, растущие на кровавого цвета земле. Из земли торчали пожелтевшие кости 
всех форм и размеров, словно весь этот Уровень был сплошным кладбищем. По 
отвратительным долинам змеились, извиваясь, полноводные реки, покрытые 
коричневой пеной. Среди теней крались тощие исковерканные фигуры — души 
смертных, безнадежно пытающиеся укрыться от чего-то. Фарон сумел заметить ужас в 
их глазах, и это смутно встревожило его.
Из портала хлынул поток влажного воздуха. Он пахнул склепом, словно десятки 
тысяч трупов разлагались в духоте джунглей. Ветер донес стоны, тихий шепот 
страдающих душ.
— Зеревимеил, явись! — выкрикнула Квентл.
Картинка в портале начала меняться, словно чей-то взгляд скользил по 
Поверхности, минуя разрушенные города из темно-красного камня, озера с жидкой 
грязью, огромных уродливых существ, рыскающих по джунглям в поисках душ.
В портале обрела очертания фигура, ужасная мускулистая фигура, рядом с которой 
даже Джеггред казался карликом, и затмила от Фарона картину родного Уровня 
демонов.
Налфешни, узнал Фарон по силуэту. Квентл вызвала довольно могущественного 
демона. Не настолько могущественного, насколько могла бы, но тем не менее.
Фарон приготовил в уме заклинание, которое испепелило бы демона молнией, на 
случай, если бы Квентл не сумела убедить его принять ее предложение. Он знал, 
что демоны, даже могущественные, чувствительны к молниям.
Огромный демон шагнул сквозь портал и полностью материализовался посреди круга 
Квентл, обнаженный и лоснящийся от чего-то липкого и красного. От существа 
исходил тошнотворно-сладкий дух, похожий на запах полусырого мяса.
Позади Квентл продолжала творить заклинание Данифай, голос ее возвысился. Скоро 
она завершит его, но в данный момент Фарон не обращал на нее внимания, 
сосредоточившись на демоне Квентл.
Из пасти налфешни торчали огромные клыки. Красные глаза горели на свирепом лице. 
При каждом вздохе могучая грудь демона, заросшая темной грубой шерстью, 
вздымалась и опадала, подобно кузнечным мехам. Из спины его росли два до 
смешного маленьких оперенных крыла. Когтистые пальцы мускулистых рук 
непроизвольно сжимались и разжимались. Демон глубоко вдохнул, раздувая ноздри, и 
наморщил нос.
— Паутина Демонов Паучихи, — рявкнул он гулким низким голосом. — Мало того что 
ее зловоние отравляет все Низшие Уровни, так теперь я должен еще и оказаться 
прямо в ней? — Он уставился на Квентл, которая стояла перед ним и казалась 
маленькой и ничтожной. — Ты заплатишь за это, жрица-дроу. Я плавал в кровавых 
прудах…
Плетка Квентл свистнула, и пять пастей впились в чувствительный участок бедра 
демона, совсем рядом с гениталиями. Такой удар означал скорее угрозу, чем 
желание причинить вред.
Налфешни взревел и попытался схватить змеиные головы, но было поздно.
— Еще одно богохульство, демон, — спокойно проговорила Квентл, — и в наказание я 
преподнесу твое мужское достоинство Ллос в качестве жертвы.
Горящие красные глаза Зеревимеила сузились. Он впервые огляделся, словно 
оценивая ситуацию. Взгляд его переходил с Фарона на Джеггреда, над которым он 
презрительно усмехнулся, потом на Данифай, заканчивавшую свое заклинание.
Фарон ощутил, как щекочет его кожу магия прорицания. Демон пытался определить их 
силу, почувствовать их души. Фарон не стал сопротивляться магии, хотя с 
легкостью мог бы это сделать.
Осторожно, словно ожидая удара, Зеревимеил проверил удерживающую силу 
вызывающего круга. Казалось, он изумился, когда кольцо не стало удерживать его в 
своих границах.
Он улыбнулся, роняя огромные капли слюны, и объявил:
— Ты не связала меня, шлюха.
Демон шагнул из круга на оканчивающихся копытами ногах и навис над Квентл. Фарон 
приготовил заклинание молнии, но жрица Бэнр не отступила.
— Мое заклинание было вызывающим, болван, — бросила она. — Не связывающим. 
Неужели все мужчины такие идиоты, даже среди демонов?
Все пять змей ее плети уставились на налфешни, насмешливо шипя.
Демон взглянул на нее со свойственным его расе высокомерием и сказал:
— Либо ты очень глупа, либо тебе есть что мне предложить.
— Не то и не другое, — ответила Квентл. Она продемонстрировала демону священный 
символ Ллос и глянула на налфешни снизу вверх. — Ты только что закончил 
прорицание. Ты знаешь величину моей силы. Паучья Королева снова отвечает на 
молитвы своих слуг, и я могу уничтожить тебя просто прихоти ради. Либо ты 
исполняешь то, что мне нужно, добровольно, либо я разорву твое тело в клочья и 
вызову другого из вашего народа.
В груди демона зародилось глухое ворчание, примерно как У Джеггреда, но он не 
стал возражать Квентл.
Верховная жрица продолжала:
— Если ты подчинишься добровольно, то после моего возвращения в Мензоберранзан 
получишь щедрое вознаграждение душами.
— Если ты туда вернешься, — сказал демон, и лицо его скривилось, что, по 
разумению Фарона, являлось зубастой усмешкой.
Существо взглянуло на небо и, казалось, впервые заметило вереницу душ, плывущих 
в вышине над ними. Он хищно уставился на них и облизнул толстые губы.
— Души, говоришь, — повторил он, вновь переведя взгляд на Квентл.
Жрица поиграла плеткой:
— Да, души. Но не эти. Эти принадлежат Ллос. Ты получишь другие, после того как 
отнесешь меня к подножию тех гор, к Ущелью Похитителя Душ. — Она указала плетью 
в сторону далеких гор, все еще сокрытых в ночи.
Фарон поднял голову. До этого он никогда не слышал, чтобы Квентл упоминала 
название их места назначения у подножия гор, хотя давно подозревал, что ей 
известно, что они найдут там.
— Ты не сможешь пройти ущелье и остаться в живых, — сказал демон.
Квентл подбоченилась:
— Смогу, и сделаю это. Так же как и те, кто сопровождает меня.
Демон облизнул губы, видимо прикидывая свои шансы.
— Я не вьючная скотина, дроу, — заявил наконец он.
— Нет, — ответила Квентл, — но ты понесешь Избранную Ллос и должен считать это 
за честь.
Губы демона оттянулись назад, обнажая громадные желтые клыки. Он отвернулся и 
сплюнул зловонной слюной в грязь. Потом сложил руки на огромной груди и объявил:
— Может, ты и Избранная, жрица, а может, и нет. В любом случае пусть Похититель 
испытает тебя в своем ущелье. Но за унижение, о котором ты просишь, моя цена — 
шестьдесят шесть душ.
Фарон приподнял брови. Шестьдесят шесть душ было очень скромным требованием. 
Квентл удалось весьма успешно запугать демона.
— Решено, — согласилась Квентл. — Попробуй обмануть меня, и ты умрешь.
— Никакого обмана, жрица, — понизив голос, заверил демон. — Я предвкушаю 
ощущение прикосновения твоего нежного тела к моему. А когда я снова возвращусь в 
кровавые пруды моей родины, я с удовольствием буду думать о том, как твою душу 
пожирает Похититель.
Квентл усмехнулась, ее плетка рассмеялась.
— Полетели, жрица, — сказал демон. — Я хочу вернуться к родным кровавым прудам.
— Пока нет, — ответила Квентл. Она повернулась спиной к демону — знак высшего 
доверия — и смотрела, как Данифай заканчивает наконец свое заклинание.
Младшая жрица встала перед своим вызывающим кругом, простерла руки и выкрикнула 
имя:
— Вакуул!
Внутри круга Данифай вспыхнула сила. Воздух словно разорвался. Появился 
округлый, подсвеченный синим портал. Сквозь него Фарон смог увидеть лишь густой 
клубящийся синий туман. Частичка тумана вытекла из портала, принеся с собой 
отвратительный запах, похожий на вонь гниющих грибов.
— Чаристраль, — заметил налфешни с явным презрением.
Фарон предположил, что это название того Уровня Абисса, что был виден сквозь 
портал.
— Вакуул! — снова позвала Данифай.
Послышалось жужжание. Оно становилось громче, громче…
— Хазми, — произнес Зеревимеил, каким-то образом ухитрившись добавить в голос 
еще больше презрения.
Фарон увидел, что Квентл улыбается. Похожие на мух демоны-хазми были 
относительно слабой разновидностью, слабее, чем налфешни. Либо Данифай 
сознательно не воспользовалась своими возможностями либо просто не могла вызвать 
никого более могущественного.
Похожее на крылатое насекомое существо заполнило собой портал. Синий туман 
исчез, и портал закрылся, оставив жужжащего демона-хазми внутри вызывающего 
круга.
При виде существа улыбка исчезла с лица Квентл. Фарон громко вздохнул.
Хазми, вызванный Данифай, был самым крупным из всех когда-либо виденных Фароном, 
величиной с четыре вьючных ящера сразу.
— Здоровенный, — заметил Зеревимеил.
— Замолчи, — велела Квентл, и ее плетка зашипела на демона. — Разве вытаскивать 
со дна Абисса отбросы почитается в Эриндлине за вызывающие заклинания? — 
осведомилась она у Данифай.
Данифай не стала поворачиваться, чтобы ответить, но по тому, как напряглась ее 
спина, Фарон понял, в какой она ярости.
Хазми не обратил внимания на колкость Квентл, и его фасетчатые глаза, каждый 
размером с два кулака Фарона, оглядели окрестности, задержавшись на миг на 
Джеггреде и налфешни. Существо возбужденно зажужжало.
— Почему ты потревожила Вакуула? — обратился демон к Данифай. В отличие от 
баритона Зеревимеила, голос у хазми был пронзительным, изобилующим вибрирующими 
и жужжащими звуками.
Внешне Вакуул напомнил Фарону гигантскую черную пещерную муху, ту ее 
разновидность, которая досаждала рофам и в результате укусов которой появлялись 
гнойные раны. Демон стоял на шести ногах. Четыре задние были как у насекомых — с 
зазубринами и волосками, торчащими из верхних сегментов, а две передние были 
похожи на огромные руки дроу, каждая из них оканчивалась ладонями, судорожно 
подергивающимися и сжимающимися. На спине у хазми росли огромные сдвоенные 
крылья, куда большие, чем у налфешни, которые периодически начинали жужжать. 
Всякий раз, как это происходило, до Фарона долетал поднятый ими ветер, пахнущий 
трупами. Голова хазми торчала из груди, будто нарост, в лице его сочетались 
черты мухи и человека, образуя гротескный профиль. Его лишенный зубов рот был 
усеян черными роговыми гребнями, на месте носа торчал длинный рог. Все тело 
демона было беспорядочно утыкано пучками коротких грубых волос.
Данифай встала перед демоном и объявила:
— Ты понесешь меня к тем дальним горам, к проходу у их подножия.
Демон развернулся и взглянул в указанном Данифай направлении. Движения у него 
были резкие, как у насекомого.
Существо опять развернулось к Данифай и сказало:
— Это Паутина Демонов.
Крылья его снова возбужденно загудели.
— А я жрица Ллос, — ответила Данифай, выставив перед собой священный символ.
Джеггред шагнул к Данифай, сверля взглядом дыры в муходемоне. Хоть хазми и был 
велик, крылья его затрепетали. Он потер человеческие руки друг о друга, точно 
так же, как мухи порой потирают передними лапками.
— Ты просишь об услуге, не ничего не говоришь об оплате, — сказал Вакуул. — 
Какова будет твоя плата Вакуулу, жрица Ллос?
Квентл, как и Фарон, внимательно наблюдала за происходящим. Это должно было 
стать истинным свидетельством силы Данифай. Назначение платы и торг были 
формальной частью любой сделки, но подробности отражали относительную силу 
вызывающего и вызванного. Чем выше была цена, тем слабее, по мнению вызванного, 
был вызвавший его. Сумеет ли Данифай добиться выгодных условий посредством 
угроз, как это сделала Квентл?
Прежде чем шагнуть к хазми, Данифай взглянула на Квентл. Она вышла в вызывающий 
круг, подняла руку и провела пальчиками по рогу хазми. Крылья демона неудержимо 
загудели. Он разинул рот, высунув длинный полый язык, мокрый от зловонной слюны.
— Думаю, мы сумеем прийти к некоему… полюбовному соглашению, — промурлыкала 
Данифай.
Изо рта хазми потекла густая темная жидкость. Демон перевел взгляд с Данифай на 
Джеггреда — плоду совокупления дроу с демоном, — зажужжал и с вожделением 
уставился на Данифай. Из-под щитка у него высунулось что-то длинное, тонкое и 
мокрое.
Фарону эта сцена казалась абсурдной, но восхитительной.
Данифай лишь улыбнулась, обвила рукой рог демона и сказала:
— Полагаю, ты находишь мое предложение заманчивым?
— Более чем, жрица, — ответил хазми и облизал толстым желтым языком гребни, 
служившие ему зубами. — Я понесу тебя в руках, я крепко прижму тебя к себе. А 
потом, — крылья его взволнованно зажужжали, — еще крепче.
Данифай выпустила рог демона и сказала:
— Мой дреглот должен сопровождать нас.
Хазми возбужденно забил крыльями. Голос его сделался еще тоньше:
— Нет, жрица, нет. Он слишком большой, от него слишком плохо пахнет. Только ты.
Джеггред, ничего не говоря, лишь уставился на хазми.
Фарону показалось довольно забавным, что гигантский муходемон счел Джеггреда 
слишком вонючим грузом. На язык просилась убийственная острота, но он сдержался.
Данифай улыбнулась и опустила руку на голову Вакуула. Когда она провела пальцами 
по его щетине, демон забил крыльями еще быстрее.
— Ты даже представить себе не можешь, на что я готова ради тебя, — сказала она 
тихо и хрипло, — если только ты сделаешь это для меня и моего слуги.
Штука, торчащая из-под щитка существа, ухитрилась высунуться еще дальше.
— Ладно, оба, — согласился хазми, пуская слюни из разинутого рта. — Полетели. 
Полетели скорее.
Данифай повернулась и жестом велела Джеггреду подойти.
— Пошли, Джеггред, — сказала она, одновременно знаками показав дреглоту: Когда 
мы окажемся в горах, оторви все, что у него торчит, потом убей его.
Джеггред улыбнулся демону и шагнул вперед.
Когда Данифай снова повернулась к хазми, на лице ее вновь сияла соблазнительная 
улыбка.
Фарон не мог не восхищаться ею. Женщина была не столь могущественна, как Квентл, 
— это было ясно, — но она была таким искусным манипулятором, каких Фарон еще не 
встречал. Магу вспомнилась его стычка с Джеггредом в туннеле чвиденча. Фарон 
сказал, что Данифай манипулирует дреглотом; Джеггред же ответил, что Данифай, 
напротив, манипулирует Фароном и Квентл.
Фарон начинал подозревать, что, возможно, оба они были правы. Там, где Квентл 
использовала грубую силу, у Данифай шла в ход изощренная хитрость. Обе женщины 
были опасны. Он начинал верить, что каждая из них может быть Йор'таэ или, 
возможно, ни одна. Говоря по правде, это его не волновало, при условии, что он 
выйдет из этой истории, сохранив свою жизнь и свое положение.
Данифай оглянулась на Квентл и Фарона:
— Теперь к горам, госпожа Квентл?
Квентл кивнула. Под маской невозмутимости на ее лице читался плохо скрываемый 
гнев.
Джеггред взял улыбающуюся Данифай на руки, и хазми обвил их обоих ногами. Крылья 
Вакуула забили так часто, что превратились в едва видимый размытый ореол.
— Тяжело, — прозудел демон, но все же сумел оторваться от земли. — Очень тяжело.
Квентл повернулась к налфешни и позволила ему подхватить ее могучими руками. Он 
тоже замахал крыльями, и каким-то образом эти нелепые маленькие отростки смогли 
поднять его тушу в воздух.
— Следуй за нами, маг! — крикнула Квентл.
Фарон вздохнул, воззвал к силе кольца и полетел за ними.
Они парили в вышине над Дном Дьявольской Паутины, летя прямо в зубы ветру. Они 
держались ниже душ, но выше самых высоких холмов. Налфешни прижимал Квентл к 
своей громадной груди. Ее плеть хлопала на ветру. Хазми крепко держал Джеггреда 
и Данифай. На лету создание, насколько могло, пыталось лапать жрицу.
Несмотря на ношу, демоны летели быстро, и Фарон изо всех сил старался не 
отставать. Он ничего не слышал за ревом ветра, кроме приглушенного жужжания 
крыльев хазми. Дождь хлестал его по лицу.
Полет позволял им избежать трудностей пути по суровой местности, и они быстро 
покрывали лигу за лигой. Пешком до гор было бы пять-шесть дней тяжелого пути. 
Продолжая лететь с такой скоростью, прикинул Фарон, они доберутся туда примерно 
к рассвету, может чуть позже.
На лету он разглядывал лежащую внизу равнину. С высоты поверхность Паутины 
Демонов напоминала нездоровую кожу — в ожогах, рубцах и оспинах. Земля была 
усеяна лужами кислоты, повсюду валялись паучьи трупы, глубокие расселины 
разрезали долину, будто шрамы.
Он поглядел вперед, на горы, но они оставались невидимыми в темноте. Он видел, 
однако, светящиеся души, летящие к их подножию, к Ущелью Похитителя Душ.
Ему припомнились слова демона: «Ты не сможешь попытаться пройти через ущелье и 
остаться в живых». И еще: «Я с удовольствием буду думать о том, как твою душу 
пожирает Похититель».
Фарон подумал, что охотнее оставил бы свою душу при себе, но все же он продолжал 
лететь дальше.
ГЛАВА 10 

Ночь была на исходе, и все же Халисстра не тревожила Дремление своих сестер. Она 
понимала, что надо бы разбудить их. Они могли бы идти ночью, на случай, если с 
рассветом вновь начнется побоище, но Халисстра знала, что сестрам надо 
отдохнуть. У них было так мало возможностей для этого с тех пор, как они возвели 
импровизированный храм на вершине холма. Кроме того, Халисстре хотелось, чтобы 
они провели еще несколько часов в покое, наедине со своей верой. Скоро для этого 
возможностей тоже будет немного.
Она сидела на краю обрыва и молила Темную Деву дать ей сил выдержать то, что 
ждет ее впереди.
Над нею в небе по-прежнему кружились водовороты разноцветной энергии. Ежеминутно 
то один, то другой из них выбрасывал в воздух светящуюся душу дроу. Ежеминутно 
где-то во вселенной умирал кто-то поклонявшийся Паучьей Королеве, и душа его 
попадала на Дно Дьявольской Паутины. Процесс был отлажен четко, как часы. 
Халисстра наблюдала, как это происходит снова и снова, и всякий раз вновь 
прибывшая душа присоединялась к нескончаемой веренице других, летящих к своей 
темной богине, навстречу своей вечной судьбе. Так будет до скончания века. Если 
не умрет Ллос.
Жрица-дроу смотрела на души, плывущие навстречу своей судьбе, и гадала, нет ли 
среди них Данифай. После того как прекратилось действие связывающего их 
заклинания, Халисстра не почувствовала бы ее смерти. Она горячо надеялась, что 
ее бывшая пленница еще жива.
При мысли о Данифай Халисстру захлестнула волна надежды и страха. Данифай 
сказала ей однажды, когда они вместе стояли среди развалин в Верхнем Мире, что 
чувствует зов Эйлистри. Бывшая пленница произнесла эти слова, когда пришла 
предупредить Халисстру, что Квентл послала Джеггреда убить Рилда.
Данифай предупредила ее.
Было между ними некое родство, Халисстра знала это, нечто порожденное 
заклинанием, соединившим хозяйку и рабыню. Она знала, что Данифай можно спасти. 
А поскольку Халисстра всецело посвятила себя Покровительнице Танца, она должна 
сделать все, чтобы помочь Данифай ступить на путь искупления, если та еще не 
умерла.
Всепоглощающее чувство сожаления сжало грудь Халисстры, — сожаления о дурно 
прожитой жизни, о том, что она причиняла горе другим и занималась мелочной 
тиранией. Она растратила века на ненависть. К глазам подступили слезы, но она 
сдержала их, упрямо тряхнув головой.
Ветер уносил слова ее молитвы, завывал в поющей паутине и взывал к Йор'таэ.
В этом слове не было больше никакой магии для Халисстры и никакой 
притягательности тоже.
Она глянула вверх, на восемь звезд, казавшихся столь похожими на глаза Ллос, и 
поклялась: — Никто не ответит на твой зов.
Халисстра не знала и не желала знать, чего хочет Ллос от своей Йор'таэ. Она 
догадывалась, что убийство Йор'таэ повредит Ллос, возможно, ослабит ее. И знала, 
что Избранной Ллос может быть лишь одно живое существо: Квентл Бэнр.
— Я убью твою Избранную, а потом убью тебя, — прошептала она.
Ветер снова стих, словно успокоенный ее обещанием. Халисстра смотрела на 
обожженную землю царства Ллос, на груды растерзанных паучьих останков. Она 
гадала, где теперь Квентл. Халисстра подозревала, что жрица Бэнр уже в Паутине 
Демонов, на пути к Ллос, — еще одна из проклятых Паучьей Королевы.
— Я иду за тобой, Бэнр, — прошептала она.
Некоторое время она сидела в тишине, наедине со своей богиней, глядя на 
бесконечную реку душ, летящих к Ллос. Потом она взяла поющий меч Сейилл, 
поднесла к губам его похожую на флейту рукоять и начала играть медленную 
погребальную песнь, дань затерянным душам в вышине. Прекрасная мелодия поплыла 
над бесплодной равниной.
Если души и слышали ее, они никак не показали этого.
Поднялся ветер, словно для того, чтобы заглушить мелодию, но Халисстра 
продолжала играть. Хотя она и знала, что это невозможно, но надеялась, что 
где-то, каким-то образом Сейилл услышит эту песню и все поймет. Закончив, 
Халисстра убрала меч Сейилл в ножны и поднялась. Глядя в небо, она вытянула руку 
ладонью кверху и согнула пальцы, изображая символ мертвого паука, — богохульство 
для Ллос. Она не могла не улыбнуться. — Это тоже для тебя, — сказала она. 
Повинуясь внезапному порыву, она сняла с себя доспех и щит, обнажила Лунный 
Клинок и принялась танцевать. На вершине полуразрушенного скалистого холма, 
посреди опаленного Уровня Ллос, Халисстра Меларн кружилась, делала выпады и 
отскакивала. Кроме плача ветра, здесь не было звуков, в такт которым она могла 
бы двигаться, и она танцевала, следуя ритму, звучащему лишь в ее голове. Радость 
переполняла ее все сильнее и сильнее с каждым шагом, с каждым поворотом. Она 
стала одним целым с оружием, одним целым с Эйлистри. Она изгоняла из себя Ллос 
вместе с потом, избавлялась от собственного прошлого с каждым тяжелым, 
счастливым вздохом.
Волосы ее летели по ветру. Она не могла не улыбаться. Лунный Клинок казался ей 
не тяжелее былинки, крохотного зеленого растения, покрывавшего большую часть 
Верхнего Мира. Меч свистел в воздухе, создавая свою собственную мелодию, свою 
песню.
Халисстра танцевала, пока не взмокла от пота и не запыхалась. Закончив, наконец, 
обессилевшая и ликующая, она навзничь повалилась на землю. Ощущение благодати 
переполняло ее. Она чувствовала себя очистившейся, достойной наконец владеть 
Лунным Клинком.
«Благодарю тебя, Госпожа», — подумала жрица, обращаясь к Эйлистри, и улыбнулась, 
когда тучи на время закрыли восемь звезд Ллос.
Так Халисстра лежала некоторое время — бездельно, наслаждаясь своей свободой.
Потом она встала, подошла к краю обрыва и снова надела кольчугу. Когда она 
пристегивала заплечные ножны с мечом Сейилл, на плечо ее опустилась рука, 
заставив жрицу на миг вздрогнуть.
— Фелиани, — выдохнула она, обернувшись и увидев добрые миндалевидные глаза 
лунной эльфийки.
Фелиани тепло улыбнулась ей:
— Ты не разбудила меня на дежурство. Я проспала целый день. Ночь давно началась?
— Несколько часов назад, — ответила Халисстра, завязывая ножны с мечом Сейилл. — 
Надо поднимать Улуйару.
Фелиани кивнула:
— Меня разбудил твой смех.
— Прошу прощения, — ответила Халисстра. Она не сознавала, что смеялась вслух.
— Не извиняйся, — возразила Фелиани. — Зато я смогла увидеть твой танец.
К своему удивлению, Халисстра не почувствовала смущения.
— Это было красиво, — сказала Фелиани с улыбкой. — Я видела в этом танце 
Госпожу, так ясно, как никогда.
Халисстра не знала, что ответить.
— Спасибо, — только и сказала она, опустив взгляд.
— За очень короткое время ты прошла большой путь, — заметила Фелиани, подошла к 
обрыву и глянула вниз.
Халисстра кивнула. Это было действительно так.
— Можно спросить у тебя кое-что? — продолжала эльфийка.
— Конечно. — Что-то в тоне Фелиани заставило сердце Халисстры забиться быстрее.
— Что в первую очередь привело тебя к служению Ллос? Ее вера — это… ненависть, 
скверна. Но я вижу, что ты не такая.
Сердце Халисстры гулко стучало в груди. Она не понимала, почему этот вопрос так 
взволновал ее. Что-то шелохнулось в самой глубине ее души, но ответ пришел к ней 
не сразу.
Она задумалась на мгновение и наконец ответила:
— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, Фелиани. Я была исполнена ненависти. И 
скверны. Ничто не приводило меня к Ллос. В этом не было необходимости. Меня 
растили в поклонении ей, и я наслаждалась всеми преимуществами своего положения. 
Я была маленькая и глупая и настолько погрязла в злобе, что мне даже не 
приходило в голову, что может быть иначе. Пока я не встретила тебя и Улуйару и 
не увидела солнце. Я в большом долгу перед вами обеими за это. И перед Госпожой 
тоже.
Фелиани взяла ее за руку и крепко сжала.
— Можно я спрошу еще кое о чем? — спросила эльфийка.
Халисстра вновь кивнула. Она ничего не станет утаивать от сестер по вере.
Фелиани глубоко вдохнула, прежде чем спросить:
— А ты когда-нибудь задумывалась о том, что творимое тобою во имя нее — это… 
зло?
Халисстра осознанно решила не слышать в этом вопросе упрека. Лицо Фелиани 
выражало лишь любопытство, не осуждение. Халисстра попыталась подобрать слова, 
чтобы объяснить это как можно понятнее.
— Нет, — ответила она наконец. — Теперь мне стыдно говорить это, но нет. Вера в 
Паучью Королеву давала силу, Фелиани. А сила в Чед Насаде означала разницу между 
теми, кто правит, и теми, кто служит, кто живет и кто умирает. Это не 
оправдание, — добавила она, видя, как мрачнеет лицо Фелиани, — просто 
объяснение. Теперь мне стыдно за то, что я делала тогда, за то, кем я была.
Задумчиво глядя во тьму, Фелиани кивнула. Молчание затянулось.
— Спасибо, что ты доверилась мне, Халисстра, — сказала эльфийка в конце концов. 
— И не стыдись того, кем ты была. Мы все меняемся с каждым мигом. Измениться 
никогда не поздно.
Халисстра улыбнулась:
— Я очень рада этому, Фелиани. Это дает мне надежду, что может быть спасен еще 
кое-кто, кого я знаю.
Фелиани улыбнулась ей в ответ.
Они постояли молча, прислушиваясь к ветру.
— Надо разбудить Улуйару и отправляться в путь, — сказала Халисстра.
Фелиани не возразила, но не двинулась с места.
— Я боюсь, — призналась она.
Слова эти поразили Халисстру. Она никогда не слышала ничего подобного от другой 
женщины.
После минутного замешательства она обняла Фелиани и привлекла ее к себе:
— Я тоже. Но мы обретем силу в нашем страхе. Хорошо?
— Хорошо, — отозвалась Фелиани.
Халисстра отстранилась на расстояние вытянутой руки и продолжила:
— Госпожа с нами. И у меня есть план.
Фелиани подняла тонкие брови:
— План?
— Давай разбудим Улуйару, — предложила Халисстра.
Эльфийка кивнула, и они направились обратно к храму. Прежде чем они успели 
войти, появилась Улуйара.
— Вот вы где, — сказала верховная жрица. — Все в порядке?
— В порядке, — с улыбкой ответила Фелиани. — У Халисстры есть план.
— План? — нахмурилась Улуйара.
Халисстра не стала тратить слова попусту:
— Думаю, я знаю, зачем Эйлистри вложила Лунный Клинок в мои руки.
На лбу Улуйары залегла морщинка.
— Мы уже знаем зачем, Халисстра. Ты должна использовать его, чтобы убить 
Королеву Паутины Демонов.
— Да, но мы считали, что я должна буду использовать меч только против самой 
Ллос, Однако я думаю, что Ллос будет ослаблена, если ее Избранная не ответит на 
зов. Я должна остановить ее Йор'таэ. Должна убить Квентл Бэнр.
Сестры озадаченно уставились на нее.
— Разве вы не понимаете? Мне было предназначено встретиться с Квентл Бэнр во 
время падения Чед Насада. Было предназначено узнать о ее миссии найти и 
разбудить Ллос. Во всем этом была рука Эйлистри. Теперь я это знаю. Квентл Бэнр 
— это Йор'таэ Ллос. Если я убью ее…
«Тогда, может, смогу убить и Ллос», — подумала, но не сказала она.
— Тогда Ллос станет уязвимой, — признала Улуйара.
— Мы в этом уверены? — рискнула спросить Фелиани. — В пророчестве про Лунный 
Клинок ничего не говорилось об Избранной Паучьей Королевы.
— Я уверена настолько, насколько это возможно, — заявила Халисстра, зная, что не 
уверена вовсе.
Фелиани не колебалась:
— Тогда я согласна.
Улуйара переводила взгляд с Фелиани на Халисстру. Мгновение спустя она 
вздохнула, коснулась священного символа Эйлистри, который носила на шее, и 
сказала:
— Тогда и я согласна тоже. Как нам найти Квентл Бэнр?
Халисстре захотелось крепко обнять верховную жрицу.
— Она где-то здесь, на Дне Дьявольской Паутины, — сказала она, — пытается 
добраться до Ллос. В этом я тоже уверена.
— Тогда мы должны добраться до нее раньше, чем она — до Паучьей Королевы, — 
заметила Фелиани. — Но как? Последовать за душами? — Она указала на души 
проклятых, вереницей плывущие в вышине.
— Нет, — ответила Халисстра. — Мы должны определить, где она, более точно.
Улуйара поняла, что она имеет в виду:
— Бэнр защищена. Провидящая магия не сработает.
— Она защищена, — согласилась Халисстра, — но у нее есть вещь, что когда-то была 
моей, — исцеляющий жезл, который она отобрала у меня после падения Чед Насада. 
Это поможет нам. — Она взглянула в глаза сестрам. — Заклинание сработает, и это 
будет знаком от Госпожи.
— Она может почувствовать, что за ней следят, — предупредила Улуйара.
Халисстра кивнула:
— Может. Доверимся Госпоже, верховная жрица. Времени мало. — Халисстра буквально 
ощущала, как утекают мгновения.
— Я с тобой, Халисстра Меларн, — с улыбкой сказала Улуйара. — Но чтобы 
провидеть, нам нужна чаша со святой водой.
Халисстра оглядела вершину холма, выискивая какую-нибудь подходящую лужу, 
оставшуюся после дождя. Улуйара и Фелиани разошлись в стороны, помогая ей в 
поисках.
— Есть! — через считаные мгновения сообщила Фелиани.
Халисстра и Улуйара поспешили к ней и увидели, что Фелиани стоит перед небольшой 
лужицей грязной воды, скопившейся в трещине скалы.
— Сойдет, — решила Халисстра.
— Я освящу ее, — сказала Улуйара и достала священный символ Эйлистри.
Держа медальон над водой, она вознесла молитву освящения. Выпевая слова 
заклинания, верховная жрица достала из кармана плаща маленькую жемчужину и 
бросила ее в воду. Жемчуг растаял, словно был из соли, мутная пена исчезла, и 
вода очистилась. Улуйара завершила молитву и отошла от лужи.
— Готово, — сказала она.
Халисстра не могла не улыбнуться. Возведя храм и освятив воду, три жрицы именем 
Эйлистри отвоевали небольшой кусочек Уровня Ллос. Это было хорошо; это было 
дерзко. Интересно, пришло ей в голову, как долго продержатся храм и купель, 
прежде чем зло Паутины Демонов поглотит их?
«Они будут стоять вечно, — подумала она, — если Ллос умрет».
С новой решимостью она опустилась перед купелью на колени и увидела свое 
туманное отражение в ее прозрачной воде. Отражения восьми звезд Ллос там не 
было, хотя они висели прямо над нею. Халисстра была рада этому. Даже на своем 
собственном Уровне Паучья Королева не могла осквернить купель Эйлистри.
Держа в руке свой медальон, Халисстра запела песнь прорицания.
Когда магия подействовала, она представила себе образ Квентл Бэнр — ее высокую 
фигуру, ее злые глаза и поджатые губы, длинные белые волосы, змеиную плеть, 
жезл, похищенный у Халисстры…
Прозрачная вода потемнела. Халисстра почувствовала, как разум ее проникает все 
дальше. Она продолжала свою музыкальную молитву, и голос ее обретал все большую 
уверенность. Хотя она была не особенно искусной провидицей, слова прорицающего 
заклинания легко лились с ее губ. Она знала, что Квентл может быть укрыта 
собственной защитой, но вера помогла ей преодолеть сомнения. Воля Эйлистри 
должна быть исполнена; Халисстра должна стать инструментом Темной Девы.
В купели возникло изображение, сначала размытое, но обретающее резкость с каждой 
нотой, пропетой Халисстрой. Звука слышно не было, но когда изображение 
сформировалось полностью, оно оказалось четким, будто портрет. Улуйара и Фелиани 
склонились поближе, чтобы лучше видеть.
Изображение показывало, что Квентл Бэнр летит по воздуху, прижатая к груди 
огромного существа, мускулистого и заросшего короткой грубой шерстью. Остальных 
частей тела монстра не было видно. Заклинание Халисстры передавало только образ 
Квентл и то, что ее непосредственно окружало. Все остальное представлялось 
неразличимым серым пятном.
Квентл смотрела вперед, на лице ее застыла злая усмешка, глаза сверкали. Ее 
длинные волосы струились по ветру. Губы ее двигались, словно она кричала что-то 
существу, державшему ее.
— Ее несет демон, — заметила Улуйара. — Взгляните на его размер, шестипалые руки 
и когти… Это налфешни.
Халисстра кивнула. Должно быть, Квентл вызвала налфешни и подчинила его своей 
воле.
Демон внезапно взмыл вверх — Халисстра заставила провидящее око последовать за 
ним, — в самую гущу потока душ дроу. Души бросились врассыпную, влетая и вылетая 
из поля зрения магического ока.
— Река душ! — воскликнула Фелиани и взглянула вверх, на тени, плывущие по небу. 
— По крайней мере, она здесь, в Паутине Демонов.
Халисстра кивнула, но не ослабила концентрации, заставив око сфокусироваться на 
Квентл. Верховная жрица Ллос отрывисто прокричала что-то демону и, высвободив 
руку, взмахнула змееголовой плетью. Демон снизился, и души исчезли с 
изображения.
— Где ее спутники? — спросила Улуйара.
Халисстра покачала головой.
— Возможно, их просто не видно, — сказала она, хотя ее кольнул страх за Данифай.
Халисстра не сомневалась, что Квентл убила бы кого угодно, если бы это служило 
ее целям. Она закусила губу от досады. Ее заклинание мало что показало. Они 
узнали, что Квентл летит с демоном где-то на Дне Дьявольской Паутины, но не 
более того.
— Улуйара, — позвала она, не прерывая заклинания, — ты должна помочь мне. Нам 
нужно получить больше информации.
— Теперь, когда я увидела Квентл Бэнр, у меня есть заклинание, которое нам 
поможет, — отозвалась верховная жрица. — Чтобы сотворить его, мне понадобится 
некоторое время. Удержи изображение еще немного. Дай мне зафиксировать в 
сознании образ Бэнр.
Верховная жрица некоторое время изучала изображение, потом поднялась.
— Достаточно, — сказала она. — Отпусти ее, Халисстра, пока она не почувствовала 
слежку. Больше здесь видеть нечего. Теперь нам помогут другие прорицания.
Тяжело вздохнув, Халисстра позволила заклинанию рассеяться. Изображение 
растаяло, и вода снова стала прозрачной. Халисстра поднялась, ее колени дрожали.
— Молодец, жрица. — Улуйара ласково коснулась ее плеча. — Ты навела нас на 
правильный путь. Мое заклинание может выяснить, насколько далеко жрица Бэнр 
отсюда, но и только. Нам нужно знать и это, и многое еще. Когда я определю, где 
она находится, вы вдвоем обратитесь к Госпоже и попросите ее водительства.
Слова ее потрясли Халисстру. Сердце ее зачастило. Обратиться к Госпоже! В 
бытность жрицей Ллос, она порой вступала в контакт с Паучьей Королевой — это 
было частью кровавых храмовых ритуалов, но опыт этот никогда не бывал приятным. 
Божественное начало с легкостью подавляло разум смертных. Мысль о контакте с 
Эйлистри разом ужасала и радовала ее.
Она переглянулась с Фелиани и прочла во взгляде белолицей эльфийки согласие. Обе 
кивнули Улуйаре.
— Хорошо, — сказала верховная жрица. — Давайте поспешим. Как ты сказала, 
Халисстра, времени мало.
— Не здесь, — предложила Халисстра. — В храме.
Улуйара улыбнулась:
— Да. В храме. Отлично.
Под небом Ллос три жрицы поспешили обратно к священной земле своего рукотворного 
храма. Там они произнесли заклинания.
Улуйара, скрестив ноги, уселась на полу, положив священный символ Эйлистри на 
колени. Она закрыла глаза, выпрямилась и быстро погрузилась в медитативный 
транс. Губы ее шептали молитвы, обрывки песен на языке столь же прекрасном, 
сколь и незнакомом Халисстре.
Халисстра и Фелиани сидели в стороне от Улуйары, глядя друг на друга и взявшись 
за руки, чтобы получилось кольцо. Ладони обеих были влажными. Фелиани положила 
свой священный медальон на пол между ними.
— Готова? — спросила Фелиани и снова взяла Халисстру за руки.
— Готова, — подтвердила Халисстра, Она знала, что заклинание, которое они должны 
сотворить, установит контакт с Эйлистри лишь ненадолго. Ответы на их вопросы 
будут краткими и, возможно, непонятными. Такова была природа прямого общения 
между богами и смертными.
— Спрашивать буду я, — сказала Халисстра, и Фелиани без колебаний согласилась.
После этого они закрыли глаза и приступили к заклинанию. Для него нужна была 
молитва в виде песни. Халисстра начала, Фелиани вступила, и вскоре они уже пели 
вдвоем, и голоса их слились воедино. Сила нарастала, и окна между мирами 
открылись.
Подгоняемые магией, их сознания устремлялись все дальше и дальше, через Уровни, 
в потустороннюю обитель их богини.
В этом ничто, порожденном заклинанием, Халисстра не способна была видеть, но 
могла чувствовать — и она почувствовала вибрации, не похожие ни на что 
испытанное ею прежде. Против воли она мысленно сжалась, ожидая контакта с 
разумом богини. Она чувствовала, что Фелиани с нею и что она тоже ждет.
Ничто вдруг заполнилось чьим-то присутствием, и Халисстра напряглась. Когда 
контакт установился, когда разум Халисстры встретился с разумом ее богини, все 
оказалось совсем не так, как она ожидала. В отличие от всепоглощающей злобы и 
осуждения, которые она ощущала, общаясь с Ллос, Халисстра почувствовала, что 
богиня утешает, одобряет и безмерно любит ее. Она как будто погрузилась в 
теплую, успокаивающую ванну.
«Спрашивайте, дочери», — прозвучал голос в ее мозгу.
В голосе этом была такая теплота, такая нежная любовь, что у Халисстры на глаза 
навернулись слезы.
«Госпожа, — мысленно обратилась к богине Халисстра, — тебе ведома наша цель. 
Пожалуйста, скажи нам, к чему стремится Квентл Бэнр и куда налфешни несет ее».
Халисстра почувствовала, что вопрос ее одобрен.
«Она стремится стать сосудом для возрождения моей матери, — ответила богиня. — 
Без Йор'таэ новое рождение Ллос не состоится».
Едва тяжесть этих слов пала на плечи Халисстры, Эйлистри продолжила:
«Демон несет Квентл Бэнр к Ущелью Похитителя Душ, что у подножия Гор Глаз. Моя 
мать ожидает на другой стороне».
В голове Халисстры возникло видение высоких гор, мрачных пиков, вздымающихся до 
упора в небо. Впервые материализовавшись на Дне Дьявольской Паутины, она 
заметила вдалеке горы. У их подножия виднелась темная щель, единственный способ 
пройти через горную цепь — Ущелье Похитителя Душ. Название ущелья пробудило в 
ней некое давнее воспоминание, словно когда-то, во время научных занятий в Доме 
Меларн, она Уже читала об этом, но подробности ускользали от нее.
«Как скоро она достигнет ущелья, Госпожа?» — спросила Халисстра.
Пауза.
«Она будет там прежде, чем солнце моей матери взойдет вновь».
Связь начала ослабевать. Заклинание должно было вскоре утратить силу. Халисстра 
чувствовала, что ее богиня удаляется от нее. Она попыталась удержать контакт, но 
Эйлистри ускользала.
Прежде чем магия окончательно рассеялась, Халисстра мысленно выпалила:
«Сопровождает ли еще Данифай Йонтирр Квентл Бэнр?»
Она ощутила колебание и мгновенно пожалела, что задала столь эгоистичный вопрос. 
И все же Эйлистри ответила, хотя как бы и издалека, и слова ее вселили в 
Халисстру надежду.
«Да. — Пауза. — Сомнение — ее оружие, дочь моя».
Связь прервалась. Халисстра открыла глаза и увидела, что она снова в своем 
неуклюжем теле и сидит напротив Фелиани. Глаза эльфийки были затуманены слезами.
— Госпожа оказала нам великую милость, — прошептала Фелиани.
— Воистину, — отозвалась Халисстра. — Это воистину так. Если у Ллос не будет 
Избранной…
— …то она умрет, — закончила Фелиани.
Халисстра смогла лишь кивнуть.
Непроизвольно и одновременно сестры по вере протянули руки и обнялись, осиянные 
радостью после общения с божеством.
— Мы победим, — сказала Фелиани, и Халисстра услышала в ее голосе скорее вопрос, 
чем утверждение.
— Победим, — подтвердила Халисстра, хотя последние слова Эйлистри встревожили 
ее.
Для кого сомнения были оружием? Какие сомнения? Ответов у нее не было.
Вскоре Улуйара вышла из транса, и Халисстра с Фелиани рассказали ей о содержании 
беседы с богиней.
— Бэнр в трех лигах отсюда, — выслушав их, сказала Улуйара. — Она движется вслед 
за душами. Мы выследим ее, отыщем и убьем.
— Ее путь лежит к горам, — заметила Фелиани. — В Ущелье Похитителя Душ.
— Значит, мы тоже идем туда, — ответила Халисстра. — Мы должны добраться к 
ущелью до восхода солнца.
Им предстояло еще раз оседлать тлетворный ветер Паутины Демонов. Халисстра 
знала, что они перехватят Квентл и Данифай прежде, чем те достигнут ущелья.
— Предположим, что Бэнр сопровождают не только налфешни и Данифай, — сказала 
Улуйара. — Маг, дреглот и наемник, о которых ты нам рассказывала, могут 
по-прежнему идти с нею.
— Согласна, — ответила Халисстра.
Когда они были готовы отправиться в путь, Халисстра поколебалась и обратилась к 
Улуйаре:
— Данифай Йонтирр сказала мне как-то, что ее влечет к Эйлистри. Я бы… — Она 
умолкла. — Однажды она спасла меня от дреглота. Я хотела бы дать ей еще один 
шанс ответить на зов Госпожи.
На лице Улуйары появилось скептическое выражение.
— Разве того, что она сопровождает Квентл Бэнр, недостаточно? — спросила она.
Халисстра нахмурилась, и лицо верховной жрицы смягчилось, она протянула руку, 
словно хотела коснуться Халисстры, но не стала.
— Халисстра Меларн, на твои суждения влияет чувство вины за свою жизнь до 
Эйлистри. Это чувство хорошо знакомо мне. Но никогда тот, кто слышит зов 
Госпожи, не будет идти вместе со жрицей Ллос. Если Данифай с Бэнр, значит, она с 
Бэнр.
Халисстра понимала резонность слов Улуйары, но не хотела отказываться от Данифай 
так сразу.
— Возможно, ты ошибаешься, — сказала Халисстра. — Давай посмотрим, как будут 
развиваться события. Если ей суждено служить Госпоже, это проявится при нашей 
встрече.
Взгляд Фелиани тревожно метался между ними.
Улуйара нахмурилась, начала было говорить что-то, но остановилась.
— Давай не будем спорить об этом, во всяком случае сейчас, — наконец предложила 
она. — Как ты говоришь, посмотрим, как пройдет встреча. Я буду рада ошибиться.
Халисстра задержала взгляд на верховной жрице и решила пока оставить это.
— Подойдите ко мне, — сказала она.
Она пропела молитву, которая должна была превратить их всех в туман и позволить 
лететь вместе с ветром. Когда она окончила заклинание, тела их обратились в пар. 
Как и в прошлый раз, поле зрения Халисстры увеличилось и изменилось таким 
образом, что ей трудно было определять расстояния. И все же она чувствовала, что 
тело подвластно ей. Они поднялись над холмом и полетели по небу вслед за душами.
Когда они взмыли в затянутое тучами небо, Халисстра бросила прощальный взгляд на 
храм, на вершину холма, именем Эйлистри отвоеванную ими у Ллос. Она знала, что 
никогда больше не увидит их.
Три жрицы затерялись среди душ, еще три нематериальных существа из тысяч. По 
мысленной команде Халисстры они все увеличивали скорость, пока не понеслись по 
небу быстрее любой из душ, будто выпущенная из арбалета стрела.
«Мы нашли тебя, Квентл Бэнр, — думала Халисстра. — И мы идем».

Интракис стоял в самых глубинах Пристанища Мертвецов, в вестибюле перед огромным 
залом, отделенный от отборного подразделения своего войска богато изукрашенными 
двойными дверями. Как и все прочее в крепости, двери эти он сделал из резных 
костей и обрезков мяса. За ними стояли пять сотен меззолотов и никалотов его 
элитного отряда Черного Рога, все ветераны Кровавых Войн. Низвиим объявил сбор, 
и отряд откликнулся. Командиры никалотов уже проинструктировали свои 
подразделения о задании и разожгли их жажду крови, посулив славу и 
вознаграждение — по двадцать личинок душ каждому.
Воины стучали древками копий, трезубцев и алебард, заставляя содрогаться стены и 
полы Пристанища Мертвецов, и грохот этот перекрывал временами даже непрестанные 
завывания ветра. В такт ударам воины выкрикивали имя своего полководца, будто 
магическую формулу:
— Интракис! Интракис! Интракис!
Интракис улыбался, позволяя им распаляться все сильнее.
Даже сквозь этот шум Интракису слышно было, как рычат сержанты-никалоты. Он 
мысленно рисовал себе эту картину — ряды и ряды юголотов с оружием и в доспехах 
— и наслаждался их оболсанием. Юголоты по природе были наемниками, а Интракис 
тысячелетиями хорошо содержал своих воинов, вознаграждая их славой, душами, 
деньгами и мясом. Он подкреплял их верность едва ощутимыми связующими 
заклинаниями, которые творил тайно. На протяжении веков Интракис заботливо 
укреплял свое войско, и бесстрашная сила и ответная преданность воинов вознесли 
его едва ли не на самый верх в иерархии Кровавой Расселины. Ему осталось 
сместить лишь Кекксона, ойнолота, и он окажется на самой вершине Калааса.
Вараун велел Интракису привести войско к Эрейлир Вор, на Равнины Пылающих Душ, 
что на Дне Дьявольской Паутины Ллос. Интракис не мог отправить туда всю свою 
армию, оставив Пристанище Мертвецов без охраны, но зато мог сделать кое-что 
получше — взять отряд Черного Рога и лично возглавить его. Крепость до своего 
возвращения он поручит Низвииму, своему помощнику-арканалоту. Интракис знал, 
что, связанный магией, арканалот не изменит ему.
Кроме того, он был уверен, что отряда Черного Рога будет достаточно — более чем 
достаточно — для уничтожения трех жриц-дроу и тех, кто — или что — мог 
сопровождать их. А когда три жрицы будут мертвы, возможно, Вараун действительно 
вознаградит его.
— Интракис! Интракис!
Ритмичные удары древками в пол становились громче быстрее, переходя в крещендо. 
Рядом с Интракисом, рыча и исходя слюной, стояли Канидж.[1] и Слотер,[2] его 
любимые канолоты. Усиливающийся шум возбуждал четвероногих, похожих на собак 
юголотов — оба были бессловесными, но очень сильными и абсолютно преданными, — и 
их длинные шипастые языки свешивались из зубастых пастей. Оба рыли когтями землю 
и тихо рычали.
Интракис потрепал их по огромным, защищенным доспехами бокам.
— Успокойтесь, — сказал он, добавив в голос немного магической силы.
Сила его магии успокоила их напряжение. Канолоты довольно заворчали и заметно 
расслабились.
Для пущей эффектности Интракис вырядил Каниджа и Слотера в боевые доспехи — 
грубая черная шерсть их широких спин и мощной груди была скрыта под шипастыми 
пластинами. Он даже надел доспехи сам, хотя и счел бы личной неудачей, если бы 
ему пришлось участвовать в рукопашной схватке.
Тем не менее войско было счастливо видеть своего предводителя готовым к войне.
Его легкие, поглощающие магию кольчужная рубаха и шлем, откованные в одной из 
кузниц Калааса из напитанной магией руды, крайне редкой для Кровавой Расселины, 
сверкали в огнях желтого шара, освещающего вестибюль. Магический клинок, 
Волшебная Бритва, с помощью которого он мог творить заклинания и отбиваться от 
заклинаний других, висел у него на поясе в ножнах из шкуры шипастого дьявола. В 
колчане на бедре хранились арсенал металлических жезлов и три костяные палочки.
— Интракис! Интракис!
Точно так же, как канолотов, шум возбуждал трупы, из которых были сложены стены 
Пристанища Мертвецов. Они шевелили руками, таращили широко раскрытые глаза, 
плоть их сочилась липкой влагой. Руки высовывались из стен, словно норовя 
дотронуться до него, то ли от волнения, то ли нуждаясь в ободрении.
Канидж повернул свою огромную голову, мимоходом выдернул торчащую из стены руку 
и сожрал вместе с костями. Увидев, как поживился его брат, Слотер оглядел 
сложенную из трупов стену, выискивая, нет ли где еще такого же лакомого кусочка.
Его не было. Руки попрятались в стену. В глазах застыл полубессознательный ужас.
Интракис улыбнулся своим любимцам, хотя мысленно прокручивал в голове 
разработанный им план. Он не смог провидеть ни одну из трех жриц — и не знал 
почему, — а воплощение Варауна больше ему не являлось. И все же он не осмелился 
ослушаться приказа Господина В Маске.
Интракис применит простое заклинание, чтобы перенести отряд Черного Рога туда, 
куда он должен отправиться, — на обожженные, горящие пустоши Равнин Пылающих Душ 
под сенью города Ллос и Вечной Паутины, — туда он и отправится. Интракис знал, 
что на этих равнинах нет иных обитателей, кроме пытаемых душ, горящих в небесах 
над ними, и, может, немногочисленных восьмилапых любимцев Ллос.
— Интракис! Интракис!
Время пришло.
Не говоря ни слова, он толчком распахнул двери и шагнул на высокий балкон, 
нависший над залом. От приветственных воплей снизу с потолка посыпались хлопья 
кожи, а стены Пристанища Мертвецов задрожали, как вовремя одного из столь частых 
в Кровавой Расселине землетрясений.
Он посмотрел вниз, на свое воинство. Шеренги приземистых, похожих на жуков 
меззолотов смотрели на него снизу вверх красными фасетчатыми глазами. Они стояли 
на двух ногах, используя остальные четыре, чтобы держать оружие. Их черные щитки 
были прикрыты пластинами доспехов. Мандибулы тихо пощелкивали. Между ними 
прохаживались более крупные никалоты, призывая к тишине. При движении под 
зеленой чешуей похожих на горгулий никалотов перекатывались мускулы. За спинами 
у них висели огромные топоры. Из мускулистой груди у каждого росло по четыре 
когтистые руки, а из глянцевой головы торчало по два рога, разумеется черных.
Интракис поднял руки, и сборище затихло. Тишину нарушал лишь плач ветра за 
стенами. В его воплях Интракис все еще слышал отголосок зова Ллос, хотя и 
приглушенный: «Йор'таэ».
Интракис не обращал на него внимания, если не считать надежды на то, что 
ослабление зова означает ослабление Ллос.
Он мысленно повелел магии усилить его голос. Когда он заговорил, его тихо 
произносимые слова зазвучали в ушах воинов так громко и отчетливо, словно он 
стоял рядом с ними.
— Мы должны убить жриц-дроу, — сказал он. — И сделать это на глазах у самой 
Паучьей Королевы.
Ряды всколыхнулись. Все знали, что с Ллос недавно что-то произошло.
Интракис произнес слова заклинания и вызвал к жизни парящее в воздухе 
изображение Эрейлир Вор. Над изрытой ямами землей висел зеленый туман. Лужи 
едкой жидкости пузырились, наполняя воздух зловонием. В небе горели в магическом 
огне души.
За равнинами вырисовывался город Ллос, огромная, кишащая пауками стальная 
цитадель посреди Вечной Паутины. По нитям паутины сновали миллионы пауков.
По рядам снова пробежало волнение. Без сомнения, кое-кто узнал это место.
Здесь мы будем драться, — объявил Интракис. — Здесь наша добыча.
Вызвав из памяти мысленное изображение, вложенное туда Варауном, он вслух 
произнес еще одно заклинание, и образы трех жриц появились перед воинами.
— Все три должны умереть, — сказал Интракис, — и плачу дополнительные двадцать 
пять душ тому, кто нанесет решающий удар.
Ответом ему послужил рев. Ультролот кивнул.
Отряд Черного Рога был готов. Если Вараун прав и одна из трех жриц-дроу была или 
должна была стать Йор'таэ Ллос, значит, Избранная Паучьей Королевы никогда не 
доберется до своей богини.
ГЛАВА 11 

Приближался день. Налфешни и хазми продолжали лететь. Горы перед глазами Фарона 
становились все больше и больше. Хотя до них оставалось еще около лиги, они уже 
были такими высокими, что казались бесконечной стеной из черного камня. Он знал, 
что перейти через них не может никто. На ту сторону был только один путь — 
Ущелье Похитителя Душ.
Души, летящие в вышине, шли на снижение и направлялись к подножию гор. Налфешни 
провожал пролетающие мимо светящиеся души голодным взглядом, но из страха перед 
Квентл больше ничего не мог себе позволить. Хазми продолжал жужжать под тяжестью 
своей ноши.
По мере того как горы вырисовывались все ближе и ближе, Фарон заметил, что 
Квентл оглядывается назад, не на него, но на линию горизонта. Фарон тоже 
обернулся и поглядел туда, ожидая увидеть свет встающего солнца, снова 
призывающий детей Ллос к Нашествию.
Солнце высунулось над краем мира, озарив землю тусклым красным светом.
К изумлению Фарона, ничего не произошло. Свет неспешно заливал скалы, норы и 
щели, но никакие пауки не спешили приветствовать его.
Похоже было, что Нашествие завершилось. Удивительно, что такая вспышка насилия 
могла начаться и окончиться столь внезапно. У Фарона было странное ощущение, 
будто Паутина Демонов затаила дыхание, чего-то ожидая.
Когда он повернулся снова, то увидел, что Квентл смотрит на него.
— Будь готов, когда мы опустимся на землю. Но ничего не делай без моей команды, 
— подчеркнуто четкими жестами показала она.
Фарон понимающе кивнул. Пришло наконец время сразиться.
Он немного отстал от хазми и начал тайно творить защитные заклинания, не 
оказывавшие явно выраженного заметного воздействия, — он не хотел, чтобы 
какая-нибудь аура или эманация предупредила Данифай и Джеггреда о намерениях 
Квентл. Он посыпал свое тело алмазной пылью, и кожа его стала твердой как 
камень. Потом он прошептал несколько заклинаний кряду, сделавших его тело 
невосприимчивым к огню, молниям и кислоте.
На лету Мастер Магика не смог сдержать улыбки. Когда они достигнут гор, Квентл 
убьет Данифай, а Фарон — Джеггреда.
«Давно пора», — подумал он.

Халисстра, Фелиани и Улуйара мчались по воздуху, влекомые ветром. Они плыли 
посреди реки душ, но Халисстра не смотрела светящимся призракам в лицо. Она 
боялась, что может встретить кого-нибудь из тех, кого знала.
Впереди виднелись горы, исполинская каменная стена. Они были похожи на зубы 
какого-то невообразимо огромного чудовища. Поток душ устремлялся вниз, 
направляясь к подножию одной из скал.
Позади вставало над горизонтом солнце. Халисстра посмотрела вниз, на землю, 
ожидая увидеть начало очередного побоища, но, похоже, единственное побоище 
которому суждено было произойти в этот день на Дне Дьявольской Паутины, — это 
схватка между дроу.
Далеко впереди Халисстра уловила очертания двух огромных существ, снижающихся к 
подножию самой высокой скалы, — она разглядела, что это демоны.
Она знала, что там Квентл Бэнр. А значит, и Данифай.
Сердце ее забилось чаще.
Вокруг демонов кружились души, устремляясь к щели, которая могла быть только 
Ущельем Похитителя Душ.
Халисстра и ее спутницы помчались дальше, медленно настигая врага.

Летя в облике тени под утыканным сталактитами сводом Мензоберранзанской пещеры, 
Громф добрался до Дома Аграч-Дирр. Глядя вниз, он видел, что с того момента, как 
около часа назад он смотрел на крепость через магический кристалл, мало что 
изменилось.
Защитники Аграч-Дирр по-прежнему расхаживали на высоких сталагмитовых стенах, 
следя за наступающими из-за укрытий. Над зубцами стен покачивались темно-лиловые 
плюмажи офицерских шлемов и сверкали клинки солдатских секир и мечей. Со стен 
свисали гирлянды знамен с геральдикой Дома Аграч-Дирр, закопченных, но почти 
целых. Воинов-дроу поддерживало множество орков и бугберов с арбалетами.
В силу своей нематериальности, Громф не мог ощущать запахи поля боя, но он видел 
облака черного дыма, собравшиеся под сводами пещеры, и мог вообразить, какая 
вонь здесь стоит.
На плато перед сталагмитовым замком собралось многочисленное войско Дома 
Хорларрин. Армия, общей численностью, пожалуй, около восьми сотен, окружила 
крепость на расстоянии полета арбалетной стрелы от заполненной водой пропасти. 
Громф отметил для ебя состав воинства Хорларрин: с десяток магов-дроу, несколько 
сотен воинов-дроу, четыре десятка боевых пауков и бесчисленная орава низших 
существ, и все они стояли в строю наготове. Между ними разместилось несколько 
осадных машин из укрепленного при помощи магии хрусталя и стали.
Все было тихо. Похоже, Хорларрин хотят дождаться подкрепления, прежде чем 
атаковать Аграч-Дирр снова. Он знал, что Верховная Мать Зиннирит столь же 
честолюбива в том, что касается ее Дома, как и любая другая матрона. Он полагал, 
что она попытается сделать так, чтобы слава разгрома Дирр принадлежала ей одной. 
Должно быть, оборона, организованная Ясраеной, была воистину впечатляющей, чтобы 
настолько охладить амбиции Хорларрин.
Громф спустился ниже и увидел, что в заполненной водой пропасти, окружающей 
стены замка, во множестве плавают трупы и куски тел. Среди них во рву мелькало 
несколько зубастых рептилий — несомненно, гигантских водных ящеров, — которые 
пожирали останки. Громф увидел, что мертвые огры и их таран, которых он заметил, 
когда занимался провидением Дома, больше не лежат перед адамантиновыми дверями. 
Без сомнения, какой-нибудь некромант из Дома Дирр оживил их трупы и обратил 
против Хорларрин.
Громф не отваживался переходить черту, обозначенную рвом, пока не изучит сеть 
защитной магии крепости вблизи. Легким усилием воли он активировал постоянный 
двеомер в своих глазах, который позволял ему видеть магические эманации.
Дом Аграч-Дирр засиял, словно солнце в Зеленых Лугах, нелепом «рае хафлингов», 
куда личдроу забросил его во время их дуэли заклинаний. Именно этого Громф и 
ожидал, но разглядывать защиту Дома Аграч-Дирр через бесстрастные линзы 
магического кристалла было совсем не то же самое, что увидеть сверкающую паутину 
защитных заклинаний самому. В отличие от остального физического мира, 
представлявшегося его изменившимся глазам скопищем серых теней, защита Дома 
Аграч-Дирр сияла красным и синим огнями. Сила магии распространялась на 
несколько Уровней и действовала даже на нематериальные существа.
Больше из гордыни, чем необходимости ради, Громф решил, что он войдет через 
парадный вход, просто назло Ясраене. По правде говоря, не имело никакого 
значения, где именно он будет штурмовать крепость. Защитные заклинания имели 
форму сфер, концентрических кругов силы, а не стен. Они накрывали все подступы к 
замку. Попытайся он пробраться через адамантиновые двери или через стену загона 
для ящеров, он столкнулся бы со всей защитой Дома.
Скрестив ноги, Громф уселся на большом камне вблизи от дальней оконечности 
адамантинового моста. Он устроился почти посредине между Домом Аграч-Дирр и 
осаждающим его войском Хорларрин. Архимаг был доволен, что его присутствия не 
заметили ни Дирр, ни Хорларрин. Он знал, что у их магов должны быть различные 
заклинания, включая те, что позволяют обнаруживать невидимые существа. Должно 
быть, им мешала противообнаружительная магия Громфа. Однако эта победа не 
слишком порадовала его.
Для начала он достал окуляр и вставил молочный камень себе в глаз. Хотя он и 
стал нематериальным, магия окуляра продолжала работать. Глядя сквозь линзы 
драгоценного камня, Громф видел вещи такими, какие они есть, — не искаженными 
иллюзией или меняющей облик магией. Силе окуляра могли оказаться неподвластны 
заклинания вроде тех, что защищали сейчас Громфа, но такая защита была 
нетипичной.
Он оглядел крепость и не увидел ничего необычного, за исключением того, что два 
якобы офицера-дроу оказались на самом деле полиморфными демонами. Магические 
линзы Громфа показали их истинный облик — ужасные мускулистые двуногие существа, 
похожие на грифов, со свирепыми красными глазами и большими оперенными крыльями.
Вроки, понял Громф. Должно быть, Ясраена наняла эту пару.
Громф убрал окуляр в карман и тихо произнес заклинание, которое изменяло его 
воспринимающее магию зрение таким образом, чтобы оно не реагировало на защиту от 
прорицаний и на заклятия, усиливающие структурную прочность замка. К стоящей 
перед ним задаче эта магия отношения не имела. Его интересовала лишь та защита, 
которая препятствовала физическому проникновению в здание, и та, что должна была 
убить или задержать его, когда он уже будет внутри.
Когда модификация возымела действие, добрая половина линий силы погасла, хотя 
крепость все еще ярко сияла, оплетенная красной паутиной. Среди паутины 
затаились магические ловушки, убивающие заклятия, которые приводились в действие 
в случае нарушения защиты или недостаточно искусной попытки рассеять ее. 
Некоторое время Громф с помощью провидящих заклинаний изучал сложную магическую 
сеть, видимую оттуда, где он сидел. Прежде чем пытаться преодолеть защиту, он 
хотел уяснить взаимосвязь между заклинаниями.
В результате Громф пришел к выводу, что ему придется снимать защиту поочередно, 
один сферический слой за другим, словно сдирая мясо с раба до самых костей.
Он достал свои увенчанные глазами жезлы и с помощью их особо точной магии 
провидения провел еще более подробное исследование. Среди многочисленных 
ловушек, вплетенных в сеть, он обнаружил следы магических символов: один — боли 
и два — смерти. Громф убедился в наличии глифов, испускающих огонь и молнии, 
силовых клеток, чтобы запереть его, заклятий непредвиденных обстоятельств, чтобы 
связать его душу, и барьеров, препятствующих проходу в любой вещественной или 
нематериальной форме.
И он увидел кое-что еще. Всю магическую сеть пронизывала тонкая, едва заметная 
линия защитного заклинания, которое связывало прочую защиту воедино и усиливало 
ее, — главное заклинание.
У Громфа не было сомнений, что это дело рук личдроу.
По существу, Дирр вязал один узел за другим, вплетая свое главное заклинание в 
промежутки между другими, пока все они не оказались неразделимо соединены в одно 
целое. В результате обычная магическая защита, которую годами устанавливали 
разные верховные матери Аграч-Дирр, будучи приведена в действие, обретала 
поистине ужасную силу благодаря добавившемуся к ней заклинанию личдроу.
Громф пристально разглядывал линию главного заклинания. Он достал другой жезл и 
с его помощью внимательно исследовал магический двеомер защиты. Его сложность 
предполагала, что это заклинание не просто усиливает всю прочую защиту, но 
больше Громф ничего провидеть не мог, во всяком случае оттуда, где сейчас сидел. 
Чтобы иметь возможность более подробно изучить его под другим углом, он должен 
был оказаться внутри магической сети.
Архимаг убрал жезл и нахмурился. Непонимание истинного предназначения главного 
заклинания заставило его заколебаться, но деваться было некуда. Он не мог ни 
отступать, ни медлить.
Он взлетел с камня и оказался перед первой проблемой — простеньким заклинанием 
обнаружения, которое должно было предупредить его создателей в случае, если бы 
кто-то, в какой угодно форме, пересек адамантиновый мост. Громф осмотрел толстые 
сияющие линии защитной магии, не увидел никаких присоединенных к заклинанию 
ловушек и рассеял его, прошептав контрзаклинание.
Архимаг проплыл над адамантиновым мостом. В нескольких местах на мосту виднелись 
пятна крови. Стоящие на стене солдаты Дирр и два демона смотрели сквозь Громфа. 
Для них он не существовал. Он остался наедине с защитой.
Зависнув перед воротами, он изучал магические линии, перекрещивающиеся на их 
поверхности. Эти линии не просто физически не позволяли пройти, их узор 
складывался в два магических символа, которые должны были убивать любого 
прикоснувшегося к воротам, если он не произнесет до этого пароль либо если у 
него не было определенного предмета при себе или подходящей крови в жилах. 
Дальнейшее изучение с помощью одного из жезлов показало Громфу, что эти символы 
были постоянными. Они не исчезали после срабатывания. Наоборот, они 
восстанавливались и продолжали убивать, пока их не уничтожат.
Он произнес слова контрзаклинания и сфокусировал его магию в кончике своего 
указательного пальца, потом осторожно поднес призрачный палец к линиям первого 
символа. Хотя палец его был нематериален, магия распространялась на физический 
мир. Там, где прикасался палец, его заклинание стирало символ. Вскоре он был 
уничтожен.
Громф сотворил еще одно контрзаклинание и повторил процедуру с другим символом. 
Он оказался более стойким, чем первый. Магия Громфа столкнулась с магией символа 
и нечего не смогла с нею поделать. Его контрзаклинание не возымело действия. 
Сдержав досаду Громф приготовил другое заклинание, более могущественную, 
концентрированную версию предыдущего.
Внезапное движение наверху привлекло его внимание. На мост позади него обрушился 
град арбалетных стрел. Громф обернулся и увидел, что по мосту бежит с десяток 
гигантских троллей. Их серо-зеленые бородавчатые шкуры были прикрыты случайными 
кусками доспехов, привязанных ремешками. Самый мелкий из них в три раза превышал 
ростом Громфа, с чрезмерно длинными конечностями, зубастой пастью, когтями в 
палец длиной и горами мускулов. В огромных руках гигантские тролли держали 
громадный сталагмит, превращенный магией в ужасный таран. Магическое зрение 
позволило Громфу увидеть, что на таран наложены могущественные заклятия.
Над великанами плыли зеленые диски магической энергии — работа магов Хорларрин, 
— защищающие троллей от дождя стрел, сыплющихся со стен. В десять шагов 
гигантские тролли преодолели половину моста.
Позади них из рядов войска Хорларрин на край рва выбежал отряд щитоносцев и 
орогов с арбалетами, обрушивших град стрел на защитников стены. Раздался 
ответный залп. Огонь и молнии, вылетевшие из жезлов Дирр, взорвались в самой 
гуще орогов, и несколько дьявольских существ запылали или были разорваны на 
куски.
Солдаты-дроу стояли в пятидесяти шагах позади орогов, готовые броситься вперед, 
если гигантским троллям удастся выбить створку ворот.
Огромные существа неуклюже топали вперед, мост дрожал под их тяжестью. Среди них 
полыхнула вспышка разрыва, но это не остановило их.
Перед троллями возникла ледяная стена, выше любого из троллей и толщиной в пядь, 
перекрывая проход по мосту. Существа даже не замедлили хода. На ходу они ударили 
магическим сталагмитовым тараном в стену, и лед брызнул миллионами осколков. 
Тролли продолжали наступать.
Выругавшись, Громф начал подниматься в воздух. Хотя он и был нематериален, 
магическая энергия все же могла причинить ему вред, как и соответствующим 
образом заколдованное оружие. И он вовсе не желал угодить под перекрестный 
огонь.
Перед воротами возникло облако пара — ядовитого, как предположил Громф. 
Гигантские тролли набрали в грудь чистого воздуха и ринулись вперед, 
замахнувшись огромным тараном, — прямиком на Громфа.
Он метнулся вбок, но его нематериальный полет был неуклюжим и медленным. 
Магический таран ударил Громфа в плечо, и магия дотянулась из реальности до его 
невещественного тела. В мозгу у него полыхнула ослепительная боль. От удара его 
закружило на месте и отшвырнуло на ворота, прямо на убийственный символ.
Громф изо всех сил пытался выправиться и изогнуться так, чтобы не коснуться 
магически заряженных ворот. Он вернул себе контроль над своим телом за мгновение 
до того, как врезаться в ворота, и отлетел вверх и в сторону, к краю моста, 
повиснув надо рвом. Его правый бок горел от боли, но кольцо немедленно начало 
врачевать рану.
По-прежнему задерживая дыхание, гигантские тролли раскачали таран и снова 
обрушили его на ворота. Посыпались искры, по мосту застучали осколки камня, но 
на адамантиновых створках не осталось и царапины. На троллей сыпался град все 
новых и новых арбалетных стрел, некоторые из них пробивали магические щиты и 
находили цель. Один из троллей, которому болт угодил в щеку, вскрикнул от боли и 
нечаянно вдохнул отравленный воздух. Он в корчах повалился на мост и умер в одно 
мгновение.
Остальные продолжали тщетно колотить тараном в ворота под градом стрел. Громфу 
эта сцена казалась сюореалистической. Он ничего не слышал, не чувствовал 
запахов. У него было ощущение, будто он видит плохую иллюзию, созданную 
учеником-первогодком.
Громф предполагал, что атака гигантских троллей была лишь отвлекающим маневром, 
а настоящий удар должен был быть нанесен где-то в другом месте, но возможности 
проверить свою догадку у него не было. По-видимому, он ошибся насчет 
самоуверенности Хорларрин. Верховная Мать Зиннирит еще не готова была отказаться 
от славы победительницы Дома Дирр. Либо же она просто хотела застигнуть 
защитников Дирр врасплох и заставить их расходовать свои силы на борьбу с 
пушечным мясом.
К их чести, Дирр использовали против троллей в основном обьчное оружие. Они 
потратили на них всего два заклинания и несколько зарядов из своих жезлов. 
Большую часть работы сделали арбалетные стрелы. Четверо троллей уже были мертвы. 
Оставшиеся шестеро продолжали раскачивать таран, хотя и с меньшей силой.
В голову Громфу пришла идея.
Он быстро повел руками, начертав замысловатый знак, и произнес слова заклинания. 
Магия образовала силовое поле, как бы продолжение воли Громфа. С его помощью он 
крепко схватил одного из стоящих впереди троллей — глаза существа расширились, 
но тролль не вскрикнул, страшась вдохнуть ядовитый газ.
Громф заставил гигантского тролля снять одну руку с тарана и, протянув ее 
вперед, коснуться ворот. Казалось, существо чувствует исходящую от них 
опасность, тролль изо всех своих огромных сил сопротивлялся воле Громфа — но 
воля Архимага Мензоберранзана была сильнее. Гигантский тролль протянул когтистую 
ручищу, дотронулся до ворот и привел в действие оставшийся символ.
Символ вспыхнул, и Громф отвел взгляд. Магия хлынула в гигантского тролля, и рот 
существа разинулся в вопле. Тролль замертво рухнул на мост. Громф тут же забыл о 
нем.
Остальные тролли явно были ошарашены глупостью своего собрата и не могли без 
него управиться с тяжелым тараном. Они дрогнули. Сначала один, потом другой 
выпустили таран, развернулись и побежали. Им вдогонку над мостом понеслись 
стрелы. Вокруг головы одного из них возникла сфера магической тьмы. Ослепленный, 
тролль добежал до края моста и сорвался в пропасть.
Громф взглянул на ворота и с удовлетворением увидел, что символ исчез. Несколько 
драгоценных мгновений его не будет.
Громф поспешно подлетел ко входу в замок и завис в центре ядовитого облака, над 
телами гигантских троллей. Точными движениями искусного хирурга он раздвинул 
защитные линии, препятствующие физическому проникновению, и проскользнул между 
ними. Ему не нравилось оставлять за собой действующий символ, но он рассудил, 
что покинуть Дом Аграч-Дирр будет куда легче, чем попасть в него. Заклятия 
обычно защищают вход, а не выход.
Он пролетел через адамантиновые створки и оказался в привратном туннеле Дома 
Аграч-Дирр, среди четырех десятков вооруженных копьями кавалеристов-дроу верхом 
на ящерах. Наконечники многих копий светились в глазах Громфа от магической 
силы, вполне достаточной, чтобы причинить ему вред, узнай дроу о его 
присутствии.
Они толпились вокруг, не видя его. Должно быть, они располагались здесь на тот 
невероятный случай, если ворота будут взломаны, а может, готовились к 
контратаке.
Громф не мог слышать их голоса, но видел пот на лицах, решимость в глазах. 
Несколько воинов развернули своих скакунов и направились прямо на него. Он 
взлетел к потолку туннеля, чтобы избежать соприкосновения. Негативная энергия, 
сопряженная с его призрачной формой, могла причинить вред одному из них и 
предупредить остальных о его присутствии, или, хуже того, его могли нечаянно 
ранить заколдованным копьем.
Оказавшись в безопасности под потолком, Архимаг позволил себе улыбнуться. Первая 
проблема решена. Он внутри.
Взглянув в конец привратного туннеля за спинами кавалеристов, он увидел, что 
очередная защита поджидает его там.
Светящиеся линии главного заклинания пронизывали воздух вокруг него, вокруг 
солдат. Воздух вокруг защитников Дирр был буквально пропитан магией, но они 
замечали ее не больше, чем Громфа.
Преодолев первую линию защиты, Громф мог рассмотреть структуру главного 
защитного заклинания под другим ракурсом. Он достал один из своих жезлов, привел 
в действие его двеомер и внимательно изучил линию главного заклинания.
Жезл показал, что она состоит из множества нитей. Громф нахмурился. Одна из 
нитей представляла собой пространственный замок. Его скрытая магия, вероятно, 
приводилась в действие в случае уничтожения физической формы личдроу, чтобы 
нельзя было запросто проникнуть в Дом Дирр и получить доступ к его филактерии. 
Наличие пространственного замка усложняло дело.
Пространственный замок препятствовал любым способам магического перемещения. 
Даже если Громф уничтожит или рассеет все обычные защитные заклинания в Доме 
Дирр, он не сможет телепортироваться из крепости, пока не уничтожит главное 
заклинание защиты или, по меньшей мере, пространственный замок, который был 
частью ее. Даже могущественное заклинание спасения в случае непредвиденных 
обстоятельств, которое Громф наложил на себя, не сработает в присутствии 
пространственного замка.
Громф понимал, что главное заклинание слишком сложно, чтобы он сумел с легкостью 
рассеять его. На это требовались часы, а он не мог терять времени. Он должен был 
идти дальше.
Архимаг поплыл над воинами Дирр к дальнему концу привратного туннеля. Вспышка 
сзади заставила его развернуться. С губ его готово было сорваться оборонительное 
заклинание.
По линиям главного заклинания пробежала фиолетовая вспышка и направилась к 
месту, где на адамантиновых воротах находился разряженный символ. Магия окружила 
это место, извлекла символ, вновь зарядила его и вернула на прежнее место.
К изумлению и восхищению Громфа, после этого сила главного заклинания окружила 
то место, где был первый, уничтоженный Громфом символ, и восстановила его тоже, 
в сущности заново сотворив заклинание. Уничтожающий двеомер Громфа должен был 
истребить этот символ навеки.
Личдроу был искусным заклинателем. Жаль, что такие знания будут утрачены 
навсегда после того, как Громф уничтожит филактерию.
Не теряя больше времени, он отвернулся и начал атаку на защиту, установленную в 
конце туннеля.
ГЛАВА 12 

Вблизи горы представляли собой одно из самых величественных зрелищ, какое 
когда-либо видел Фарон. Отвесные и остроконечные, они возносились столь высоко, 
что казалось, будто у них нет вершин, — бесконечная стена скал вставала от земли 
до неба. Как и повсюду в Паутине Демонов, склоны их были изрыты трещинами, 
провалами и туннелями. По щелям сновали пауки, охотясь друг на друга. Солнце 
Ллос придавало обычно темным скалам необычный красноватый оттенок, словно горы 
покраснели от ржавчины или, может, от крови.
Вокруг Фарона мелькали души, так близко, что он мог бы протянуть руку и 
коснуться доброй дюжины их, когда они проносились мимо. Он надеялся вскоре 
добавить к их числу Джеггреда.
Налфешни и хазми голодными взглядами провожали пролетающие души. Лишь окрики 
Квентл и Данифай удерживали демонов от того, чтобы попировать мертвецами Ллос.
Река душ опускалась вниз и исчезала в черной дыре с зазубренными краями у 
подножия самого высокого пика. Фарон предположил, что эта дыра и есть Ущелье 
Похитителя Душ, хотя это был скорее туннель, чем ущелье. На взгляд Фарона, он 
был похож на неровную дырку в горе, на уродливый рот, разинутый в крике.
Вход в ущелье был непроглядно-темным, как смола. Свет солнца Ллос не касался 
его, не говоря уже о том, чтобы проникнуть внутрь. Дыра была буквально затянута 
стеной мрака.
До Фарона дошла вдруг жуткая истина: Ущелье Похитителя Душ ведет из Паутины 
Демонов, но не в нее. Войти в него означает войти во что-то… иное. Души, которым 
не было дела до переживаний Фарона, вливались в дыру и исчезали, едва коснувшись 
завесы мрака, словно гора гасила их свет, проглатывала их.
Фарон облизнул губы.
Квентл указала рукоятью плети вниз и прокричала приказание Зеревимеилу. Налфешни 
начал снижаться. То же сделал хазми, несущий Данифай и Джеггреда. Фарон 
последовал за ними.
Зеревимеил приземлился примерно в пятнадцати шагах справа от ущелья. Фарон 
опустился рядом с громадным налфешни. Данифай направила хазми на десять шагов 
левее входа в туннель. Река душ текла между ними, и Ущелье Похитителя пожирало 
их.
Квентл оправила одежду и уставилась на Данифай сквозь вереницу душ. Фарон 
заметил, что взгляд у нее оценивающий.
Налфешни, все еще хлопая своими хилыми крохотными крыльями, склонился к уху 
Квентл и сказал так тихо, что даже Фарон еле расслышал:
— Я могу помочь тебе за разумную плату. Убить дреглота — одно удовольствие.
Фарон был с этим как нельзя более согласен.
— Мне не нужна помощь, тварь, — продолжая смотреть на Данифай, ответила Квентл. 
— И это должны решать жрицы. Ты свободен. Убирайся.
Демон злобно зашипел. Его губы оттянулись назад, обнажив клыки, он распрямился 
во весь рост. Фарон на всякий случай положил руку на висящий на поясе стальной 
жезл, испускающий молнии. Тревожился он напрасно. Демон не собирался нападать на 
Квентл Бэнр.
Хотел бы Фарон знать, собирается ли это сделать Данифай.
— Помни условия нашей сделки, жрица, — сказал налфешни. — Ты обещала мне 
шестьдесят шесть душ. Я рассчитываю получить плату при нашей следующей встрече.
Квентл взмахнула рукой, отсылая демона прочь. Глаза налфешни сузились, но он 
ничем больше не выказал своего раздражения. Он воспользовался телепортацией, 
врожденной способностью себе подобных, и в мгновение ока исчез.
Неподалеку Данифай и Джеггред стояли рядом с хазми. Муходемон замахал крыльями и 
от возбуждения завертелся на месте.
— Ты заплатишь мне сейчас, прекрасная жрица? — спросил демон и высунул длинный 
язык из беззубого рта. Снова что-то длинное и влажное высунулось у него из-под 
щитка.
Данифай нежно улыбнулась хазми, и он пуще прежнего забил крыльями. Затхлый 
запах, шедший от крыльев, заставил Фарона наморщить нос.
Данифай скользнула на шажок ближе к демону и провела языком по губам.
— Убей этого негодяя, Джеггред, — велела она.
Казалось, сначала ее слова не дошли до демона. Его крылья возбужденно 
затрепетали, он в замешательстве наморщил уродливый лоб:
— Что ты сказала, жрица?
Джеггред прыгнул вперед, и демон наконец понял, что ему грозит. Он взвился в 
воздух, но Джеггред подпрыгнул и ухватил его за передние конечности, похожие на 
человеческие руки.
Хазми взвыл от боли.
— Ты лгала! — завопил он Данифай, пытаясь стряхнуть с себя Джеггреда.
Данифай улыбнулась:
— Конечно.
Дреглот, которого хазми частично оторвал от земли, заворчал и дернул демона за 
руки. Хазми вопил и зудел; Джеггред рычал и тянул.
С влажным треском дреглот оторвал передние конечности хазми от туловища. 
Джеггред кубарем полетел на землю, сжимая в руках две окровавленные конечности.
Хазми взвыл от боли, и звук этот был столь жалким, что Фарон едва не рассмеялся. 
Демон, жужжа, описывал круги у них над головами, окропляя их кровью из 
кровоточащих дыр на месте плеч.
— Ты заплатишь за это, лживая сука! — провизжал демон, превозмогая боль. — 
Заплатишь. Вакуул не забудет!
Джеггред швырнул в демона одной из его ног, но хазми негодующе взвыл и вильнул в 
сторону. Окровавленная плоть шлепнулась на ногу Фарону.
В последний раз сверкнув глазами на Данифай, хазми исчез, телепортировавшись 
обратно на тот Уровень Абисса, который он называл своим домом.
Джеггред обнюхал вторую конечность, сморщил нос и отшвырнул ее прочь.
Продолжая улыбаться, Данифай взглянула сквозь вереницу душ на Квентл. Жрицы 
долго смотрели друг на друга.
— Ллос ждет свою Йор'таэ за Ущельем Похитителя Душ, — сказала наконец Квентл.
Джеггред, должно быть, что-то почуял. Он встал перед Данифай, уставившись на 
свою тетку. Фарон придвинулся ближе к Квентл.
— Госпожа Квентл говорит очевидные вещи, — произнесла Данифай.
Ее маленькая ручка лежала на спине Джеггреда. Фарон не сразу сообразил, что она 
пальцами постукивает по его коже, говоря ему что-то на языке жестов.
— Госпожа… — начал Фарон, но Квентл перебила его:
— Я говорю очевидные вещи, пленница, потому что ты перестала видеть очевидное с 
того самого момента как мы впервые ступили во владения Ллос. — Она подчеркнула 
свои слова, щелкнув плетью.
Джеггред задышал чаще. Данифай убрала руку с его спины. Она сказала ему то, что 
он должен был знать или должен был сделать.
Напряжение сгустилось, словно туман. Фарон мысленно приготовил слова заклинания. 
Квентл велела ему нападать только по ее команде, и он стоял наготове и ждал.
Джеггред смотрел на них сквозь вереницу душ, переводя откровенно голодный взгляд 
с Фарона на Квентл и обратно. Несомненно, схватка с хазми лишь разожгла в нем 
аппетит.
Данифай прикоснулась к символу Ллос и спросила:
— И что же такое очевидное я просмотрела, госпожа Квентл?
Змеи Квентл с ненавистью зашипели на Данифай.
— Всего лишь одно, — ответила Квентл. — Что Ллос требует священной жертвы, 
прежде чем ее Йор'таэ войдет в ущелье.
Она занесла плеть, намереваясь ударить, но Джеггред оказался быстрее. Не успела 
Квентл пошевелиться, не успел Фарон сотворить заклинание, дреглот бросился на 
Квентл.
Он в четыре прыжка преодолел разделявшее их расстояние.
— Не надо! — вскрикнула Данифай, но слова не соответствовали довольному 
выражению ее лица.
Застигнутая врасплох, Квентл сумела слегка взмахнуть плетью, но Джеггред 
подцепил змей своим боевым когтем и отбросил от себя. Он плечом отбил щит Квентл 
в сторону и полоснул страшным когтем по ее груди.
Брызнули звенья кольчуги. От толчка Квентл отлетела на два шага.
Джеггред ринулся вперед с бешеной скоростью, продолжая сжимать коггем шипящих 
змей, которые тщетно пытались вонзить ядовитые зубы в его твердое, как железо, 
тело. Рыча, дреглот снова ударил свободным когтем. Квентл уже пришла в себя и 
отбила удар щитом, потом развернула щит и ударила его кромкой дреглота в лицо. 
По воздуху разлетелись зубы. Сила удара на миг оглушила Джеггреда.
Воспользовавшись передышкой, Квентл с рычанием выдернула змей из когтей 
Джеггреда. Фарон изумился, видя, какую силу даровал жрице ее магический пояс. 
Она отпрыгнула на шаг, взмахнула змеями над головой и хлестнула ими дреглота. 
Змеи, посланные ею вперед со всей силой, достигли цели. На грудной клетке 
Джеггреда вспухли кровавые рубцы. Он взревел от боли, отпрянул и припал к земле.
Рыча, брызжа слюной, Джеггред метнулся вперед и обрушил на Квентл град ударов, 
способных раздробить каменную стену. Щит Квентл противостоял ему и доспехи тоже, 
но сила ударов заставила ее отступать. Ее плеть свистнула снова, и змеиные клыки 
вонзились в тело дреглота.
Фарон решил, что слишком долго был наблюдателем в этой схватке. Он быстро 
вытащил из кармана пивафви небольшую кожаную перчатку, жестами нарисовал в 
воздухе искусный узор и вслух произнес заклинание.
Когда он закончил, перед ним возник серый кулак, лишенный тела, огромный, словно 
рука титана. По мысленному приказу мага он полетел к Джеггреду. Дреглот Даже не 
заметил его приближения, и кулак ударил его в бок с такой силой, которая могла 
бы сокрушить даже Камень.
Из груди Джеггреда вырвался короткий рев и дреглот отлетел в сторону. Он упал и 
покатился по земле в десяти шагах от Квентл, среди душ. Он вскочил и безуспешно 
попытался ударить когтями пролетавших мимо призраков.
Полудемон с ревом бросился на Фарона, но тот прикрылся магическим кулаком.
— Я убью тебя, маг! — заорал Джеггред и принялся рвать магическую руку когтями. 
— Я убью вас обоих!
— Джеггред! — окликнула Данифай, и впервые на памяти Фарона слова ее не возымели 
действия.
Обезумев от ярости боя, дреглот продолжал терзать…
Фарон улыбнулся и приготовился нанести очередной удар.
— Джеггред, прекрати! — крикнула Данифай.
Это подействовало.
Джеггред замер, посмотрел на Данифай, потом снова на кулак. Грудь его вздымалась 
и опадала, глаза горели, с клыков капала слюна. Он переводил взгляд то на 
Квентл, то на Фарона, то на созданный магом кулак силы.
— Она хотела напасть на нас, госпожа! — прошипел Джеггред Данифай.
Фарон медленно придвинул магический кулак поближе к дреглоту. Маг мог ударить 
Джеггреда в любой момент, когда пожелает, но наслаждался возрастающим 
разочарованием дреглота.
— Ты недооцениваешь свою тетю, — произнесла Данифай, мило улыбнувшись Квентл.
— Она приказала Джеггреду напасть, госпожа, — сообщил Фарон.
Жрица Бэнр, лишь слегка запыхавшаяся после обмена ударами с Джеггредом, 
улыбнулась:
— Вы переоцениваете нашу спутницу, Мастер Миззрим.
Фарон так не считал, но ничего не сказал. Джеггред обратился к Данифай тихим 
угрожающий голосом:
— Госпожа, вы должны позволить мне убить…
— Замолчи, мужчина, — бросила Данифай.
Дреглот умолк. Фарон был восхищен тем, какую покорность она внушила болвану.
— Племянник, ты только что стал кандидатом в священные жертвы Ллос, — сказала 
Квентл, изучив небольшую дыру в кольчуге, пробитую Джеггредом.
Джеггред сплюнул в сторону Квентл сгустком желтой слюны. Она угодила в 
магический кулак и повисла на нем, прежде чем упасть на каменистую землю.
— Ты уверена, что моя мать одобрит это, тетя? — спросил он.
Удар был точен. Джеггред был сыном Верховной Матери Бэнр. Возможно, Квентл 
готова была пойти на риск, вызвав гнев Триль, принеся его в жертву, но возможно, 
и нет. В следующих словах Квентл Фарон услышал ответ на свой вопрос.
— Я буду рада наказать тебя иначе, племянник, — сказала она.
Разочарованный, Фарон решил, что стоит попытаться изменить решение Квентл.
Самым учтивым тоном, на какой только был способен, он сказал:
— Этот грубый болван постоянно проявлял неповиновение вашим приказам, брал 
сторону младшей жрицы, — он презрительно кивнул на Данифай, — и показал, что 
недостоин носить имя Бэнр. Больше его глупости лишь его вонь. Если вы не будете 
приносить его в жертву, пожалуйста, позвольте мне убить его. Это будет благом 
для всей разумной жизни во вселенной.
Джеггред взглянул на него с ненавистью.
— Вы ничего не сделаете без моего дозволения, Мастер Миззрим, — не глядя на 
Фарона, ответила Квентл.
— Госпожа… — начал было Фарон.
— Только с моего разрешения, мужчина! — рявкнула Квентл, и змеи ее уставились на 
Фарона.
Маг стиснул зубы от досады, но сумел изобразить вялый поклон.
— Дерзость мага и влияние этой проклятой плетки — вот что говорит о твоей 
слабости, тетя! — прорычал Джеггред.
Фарон занес магический кулак над его боком.
— Довольно, — сказала Данифай. Она взглянула на Квентл и достала свой священный 
символ.
Квентл сделала то же самое. С минуту они смотрели друг на друга.
— Немного защитной магии, прежде чем мы попытаемся войти в ущелье? — спросила 
Данифай.
Квентл кивнула.
Обе начали творить заклинания, одновременно следя друг за другом.
Фарон видел выражение глаз обеих и не был уверен, что защитные заклинания — 
именно то, чем заняты их головы.

Громф методично продвигался сквозь бесконечные слои магической защиты. Порой он 
использовал грубые чары, отменяя или разрушая защиту, порой хитростью и уловками 
отклонял или искажал защиту на время, чтобы успеть проскользнуть мимо нее.
Это занятие всецело владело его вниманием, поэтому Архимаг едва замечал 
проходящих мимо воинов или вторую неудачную атаку Хорларрин на мост.
С каждым пройденным защитным слоем он приближался к храму Ллос, приближался к 
голему и филактерии.
Заклинания и магические ловушки, расставленные в прошлом Ясраеной или предыдущей 
Верховной Матерью, не представляли сложностей для контрзаклинаний Громфа. Трудно 
было пройти или уничтожить только те, которые ставил личдроу, но Громф всякий 
раз побеждал.
И всякий раз главное заклинание — нить, связующая воедино все остальные, — 
восстанавливало то, что разрушил Громф. На своем пути он отпер и открыл добрых 
четыре десятка магических дверей для того лишь, чтобы увидеть, как главное 
заклинание снова закрыло и заперло их за ним. Он не вполне понимал, какую цель 
преследовал личдроу, и ему некогда было подумать об этом.
Время шло, но у Громфа не было возможности следить за ним. По его 
предположениям, сражение с защитой заняло около полутора часов, если не больше. 
Скоро заклинание, позволившее ему изменить облик — позволившее Прату 
превратиться в него, а ему — в тень, — потеряет силу. Он больше не будет 
бестелесным. Прат не будет больше выглядеть как Громф.
В этот миг Ясраена, конечно, обнаружит обман, предположит, что Громф находится в 
крепости, и бросит все имеющиеся в ее распоряжении силы на то, чтобы найти его.
Он выкинул эту мысль из головы и сосредоточился на очередном защитном 
заклинании, магической ловушке, которая должна была заключить его в силовую 
клетку, едва он пересечет невидимую границу. Силовая клетка могла удерживать его 
даже в нематериальной форме.
Он уже был готов рассеять заклинание, когда заметил, что силовые линии защиты 
чуть-чуть искривлены.
Там было не одно заклинание, а два, причем второе искусно замаскировано внутри 
первого.
Скрытое заклятие приводилось в действие уничтожением первого заклинания, и 
попавшая под его удар жертва испытала бы несколько мгновений мучительной боли, 
прежде чем ее сердце остановилось бы.
Громф выругал себя за невнимательность. Разум его был измучен, и усталость 
делала его небрежным. Он едва не совершил роковую ошибку.
Он изменил контрзаклинание и уничтожил защитные ловушки в нужной 
последовательности. Едва он прошел мимо них, главное заклинание восстановило обе 
у него за спиной.
Громф двинулся дальше.
Двери храма, сами по себе мощно защищенные, были уже дразняще близко. Он быстро 
преодолел два защитных заклинания, стоявших между ним и храмом. Мимо спешили 
воины Дирр.
Храм, сооруженный из обработанного камня, украшали сводчатый потолок и 
вымощенный каменными плитами портик с колоннадой. Две раскрытые двойные 
бронзовые двери, потемневшие от времени и изукрашенные мозаиками из сплава 
золота и серебра на паучьи мотивы и молитвами к Ллос, вели в неф.
Внутри Громф разглядел ряды каменных скамей по обе стороны от центрального 
прохода, ведущего к апсиде и алтарю. Голема он пока не видел, хотя знал, что тот 
находится за алтарем.
Храм выглядел заброшенным. Дом был слишком занят, отбивая атаки, чтобы тратить 
время на молитвы.
Двери защищало несколько мощных заклинаний и магических ловушек. Линия главного 
заклинания пронизывала их все и уходила в храм, прямо в центральную апсиду, 
по-видимому к паучьему голему.
Громф подлетел к линиям силы и сотворил несколько заклинаний, позволяющих ему 
проанализировать природу защиты. Он достал один из своих жезлов для провидения и 
усилил зрение магическим глазом.
Громф увидел, что защитные заклинания на дверях сильно переплетены между собой, 
взаимозависимы. Он не был уверен, что сумеет распутать этот клубок.
От досады у него застучало в висках. Архимаг попытался успокоиться, но 
почувствовал, что позади него кто-то есть, и обернулся.
К открытым дверям храма подходила женщина-дроу, дочь Ясраены Ларикаль. Ее 
крупное тело прикрывала кольчуга. На поясе висела большая булава. Ее вялое, 
некрасивое лицо сердито хмурилось.
Рядом с нею шел лысеющий полный мужчина, засунув руки в карманы черной мантии, — 
Геремис, вспомнил Громф и подумал, что он весьма похож на Нозрора.
В измененных магией глазах Громфа Ларикаль и маг сияли всеми цветами радуги. 
Обоих защищали личные охранительные заклинания. Оба были увешаны магическими 
предметами и оружием. Пока они шли, Громф читал по их губам.
— Я больше не потерплю неудач, маг, — бросила Ларикаль.
Подобно всем мужчинам-дроу, Геремису хватило здравого смысла не комментировать 
ее замечание.
— Филактерия в крепости, — продолжала жрица. — Ты со своими помощниками должен 
найти ее в течение часа. Либо в следующий раз ты войдешь со мной в этот храм в 
качестве жертвы Ллос.
— Да, госпожа Ларикаль, — отозвался Геремис.
Ларикаль и маг прошли прямо сквозь бесплотное тело Громфа — у того было при этом 
чувство, будто на него дунул ветерок, — и шагнули в открытые двери храма. Защита 
на дверях при их проходе замерцала, на мгновение окутав каждого темно-красным 
огнем, едва они пересекли порог. Ни тот, ни другой не произнесли никакого пароля 
и не сделали никакого жеста, и Громф пришел к выводу, что защита, по-видимому, 
настроена на что-то, что они носят при себе, или, возможно, на сами их тела.
Сразу за дверью Геремис остановился. Он обернулся и с любопытством на круглом 
лице уставился туда, где висел в воздухе Громф.
Громф выругался и замер. Боясь, что маг каким-то образом почувствовал его, он 
приготовил заклинание, которое должно было испепелить Геремиса, при условии, 
Конечно, что сумеет пробить персональную защиту мага.
Когда Геремис отвернулся и поспешил вслед за дочерью Дирр к центральной апсиде, 
Громф расслабился. Он немного передвинулся, чтобы лучше видеть происходящее в 
храме.
Жрица прошла по проходу, пересекла апсиду и опустилась на колени перед черным 
алтарем. С подобающим благочестием она с помощью трута зажгла одинокую свечу, 
стоящую на алтаре. По храму закачались тени. По алтарю побежали пауки, некоторые 
бьли размером с кулак Громфа.
В свете свечи Громф сумел разглядеть силуэт голема. Он был огромен.
Геремис остановился на почтительном расстоянии от Ларикаль: мужчинам запрещено 
было входить в апсиду храма Ллос. Он опустился на переднюю скамью и склонил 
голову.
Ларикаль тоже склонила голову и начала молиться. Громф не слышал слов, но мог 
представить, как ее шелестящий голос разносится по храму.
Отблески свечи плясали на гладкой полированной поверхности паучьего голема. Его 
громада нависала над алтарем, над Ларикаль. Жрица была меньше чем в пяти шагах 
от предмета своих молитв и не подозревала об этом. Несмотря на усталость, Громф 
едва не улыбнулся. У Паучьей Королевы, безусловно, было чувство юмора.
Громф вернулся к защитным заклинаниям. Он должен…
Тут его осенило, и он наконец-таки улыбнулся.
Ему вовсе не придется распутывать магический клубок.

Квентл сжимала символ Ллос в прикрытой щитом руке и поспешно читала заклинание. 
Закончив, она увеличилась почти вдвое, и ее плеть, доспехи и щит — тоже; 
фиолетовый свет охватил ее всю, хлынул из ее глаз — знак божественной милости 
Ллос.
Данифай тоже завершила свое заклинание, и тело ее окутал серый туман, магическая 
защита — физическое воплощение ее веры.
Жрицы уставились друг на друга поверх полосы изрытой земли, а мертвые Ллос текли 
между ними и исчезали в ущелье.
«Эти заклинания отнюдь не защитные», — подумал Фарон, вновь приготовившись 
обрушить магический кулак на Джеггреда.
Плеть Квентл зашипела. Данифай покрепче уперлась ногами в землю, держа руку 
поближе к рукояти моргенштерна.
— Интересный выбор заклинания, госпожа Квентл, — сказала она.
Квентл усмехнулась.
Фарон уже думал, что открытое столкновение неизбежно, но нет. Обе жрицы остались 
на своих местах и снова принялись творить заклинания.
Хотя Фарон знал обычную магию намного лучше, чем ту, что даровали боги, он видел 
достаточно заклинаний, творимых клириками, так что мог распознать большую часть 
из того, что они делают.
Данифай окончила свое заклинание первой. Магия не оказала на нее видимого 
воздействия, но Фарон по ее жестам и словам понял, что она увеличила ее 
физическую силу.
Фарон оценил хитрость Данифай. Первое же заклинание Квентл сделало ее большой и 
сильной, но слишком явно. Данифай тоже сделалась сильнее, но это было незаметно.
Квентл тоже закончила молитву, и кожа ее засияла слабым зеленым светом.
Невосприимчивость к заклинаниям, определил Фарон.
После этого две жрицы снова посмотрели друг на друга.
— В ущелье? — спросила Данифай, но угрожающе шагнула к Квентл. — Или… другое?
Квентл улыбнулась и тоже шагнула навстречу Данифай:
— Другое.
Фарон тоже улыбнулся. Если Квентл и Данифай устроят драку, у него будет 
возможность убить Джеггреда, Бэнр тот или нет.

Сердце Халисстры колотилось где-то в горле. Впереди, у подножия горы, стояли, 
уставившись друг на друга, Данифай и Квентл Бэнр. Мерцающий серый силовой 
защитный кокон окутывал Данифай, а Квентл была вдвое выше своего обычного роста.
Они сражались или собирались сразиться.
С одной стороны за ними наблюдал дреглот Джеггред, с другой — маг Фарон, 
укрывшийся за чем-то вроде магического кулака. Души мертвых Ллос пролетали 
вокруг и между противницами, устремляясь в зияющий провал у подножия одной из 
самых высоких гор — в Ущелье Похитителя Душ.
Халисстра должна была спешить. Она опустилась на землю позади скального выступа 
в тридцати шагах от места поединка. Фелиани и Улуйара последовали за ней. 
Усилием воли Халисстра рассеяла заклинание, обратившее их в пар. Она притаилась 
за скалой и торопливо обратилась к сестрам.
— Видишь? — сказала она Улуйаре. — Данифай сражается с Квентл Бэнр. Должно быть, 
жрица Бэнр узнала о ее вере в Эйлистри.
Она повернулась, чтобы идти, но Улуйара схватила ее за плечо и развернула к 
себе:
— Халисстра, пока непохоже, чтобы они дрались. Нам надо подготовить защитные 
заклинания. Бэнр — противник не из легких.
— Некогда, — ответила Халисстра и оттолкнула руку Улуйары. Если Данифай услышала 
наконец зов Эйлистри, Халисстра не позволит ей бороться с Квентл в одиночку. — 
Мы воспользуемся заклинаниями во время боя. Этого будет достаточно.
Она посмотрела сестрам в глаза, взглядом требуя повиноваться ей.
— А дреглот и маг? — спросила Фелиани. — Что с ними?
Халисстра обнажила Лунный Клинок.
— Квентл Бэнр — наш враг, — сказала она. — Предположим, дреглот и маг — тоже, 
пока они не дадут нам повод считать иначе.
— А Данифай? — спросила Фелиани.
— Предоставьте ее мне, — ответила Халисстра.
С этими словами она повернулась и ринулась в битву. Позади нее зазвенел рог 
Улуйары.
ГЛАВА 13 

Откуда-то из-за спины Фарона донесся пронзительный вопль боевого рога. На миг 
напряжение между Квентл и Данифай ослабло. Обе обернулись на звук.
Сначала Фарон решил, что ему померещилось, но слова Квентл рассеяли это 
заблуждение.
— Меларн, — тихо произнесла Квентл.
Змеи в плетке шипели и возбужденно извивались.
Фарон бросил взгляд через плечо и увидел, что Данифай открыла рот, словно 
собираясь что-то сказать, но промолчала. Судя по ее виду, она была потрясена, но 
быстро пришла в себя.
— Похоже, Ллос посылает нам другую жертву для священного жертвоприношения, — 
заметила она.
Фарон отвернулся от нее и увидел, как Халисстра Меларн в сопровождении двух 
женщин — дроу и наземной эльфийки — бежит к ним по каменистой земле. Все три 
были в кольчугах и при мечах. Внимание Фарона привлекла эмблема на щите 
Халисстры — вертикальный серебряный меч в окружении серебряных нитей.
Он знал, что это символ Эйлистри. Этого ему было достаточно. Каким-то образом 
Халисстра выследила их в Паутине Демонов. И еще привела с собой двух союзниц, 
надо думать, жриц той же проклятой богини.
— Она носит эмблему Эйлистри, госпожа, — сказал Фарон, одновременно обратившись 
к силе кольца и взмыл в воздух.
— Я не слепая, мужчина! — огрызнулась Квентл.
— Она думает, что я ее союзница, — сказала Данифай Квентл, отступив на несколько 
шагов, — Я не стану разуверять ее. — Потом Данифай прокричала: — Госпожа Меларн! 
Ко мне! Остановим Квентл Бэнр вместе. Именем Госпожи, ко мне!
Квентл нахмурилась. Головы ее змей поворачивались то к Данифай, то к Халисстре.
В ответ на слова Данифай Халисстра улыбнулась и взмахнула над головой сверкающим 
клинком. Другая жрица-дроу снова затрубила в рог.
Джеггред взревел в ответ.
Фарон был растерян не меньше змей. Он не был уверен, дурачит ли Данифай 
Халисстру, или Квентл, или их обеих. Будучи прагматиком, он решил, что лучше 
перестраховаться и считать врагами их всех.
Приняв такое решение, он быстро продумал линию поведения. Халисстра и Данифай, 
возможно, и представляли опасность, но, пожалуй, наиболее серьезным противником 
из всех был Джеггред.
Халисстра и две другие жрицы направлялись к Квентл. Джеггред тоже бросился к 
Квентл, но Фарон не был уверен, собирается ли он напасть на свою тетку или на 
жриц.
Отдав мысленное приказание, Фарон обрушил кулак силы на Джеггреда. Заметив 
угрозу, полудемон попытался увернуться, но кулак со всей силы ударил его в 
голову и грудь. Огромный дреглот полетел вверх тормашками и остался лежать на 
земле неподвижно, по-видимому оглушенный.
Фарон ухмыльнулся. Порой его мастерство в области заклинаний удивляло даже его 
самого.
Данифай зло взглянула на Фарона и отодвинулась еще дальше от Квентл.
— Сюда, Халисстра! — Данифай взмахнула моргенштерном.
На бегу все три жрицы Эйлистри громко взывали к своей богине. Их молитвы 
походили на песни.
Халисстра завершила молитву, и черный луч с кончиков ее пальцев устремился к 
Квентл. Жрица Бэнр уклонилась, и луч ударил в скалу.
Другая дроу тоже закончила заклинание, и ее окружила радужная аура. Эльфийка 
нацелила свое заклинание в Фарона. Она указала на него пальцем, и вокруг него 
возникла сфера ослепительного света.
Маг задохнулся и прикрыл лицо рукой. Внезапная вспышка пронзила его глаза иглами 
боли. Зажмурившись, он процедил сквозь стиснутые зубы слова контрзаклинания, и 
благословенная тусклость дневного света Дна Дьявольской Паутины вернулась.
Фарон открыл глаза, но мгновение видел лишь цветные пятна. Из глаз его текли 
слезы, и он моргал, чтобы смахнуть их. Когда он смог наконец видеть, то отыскал 
свой магический кулак — тот висел над оглушенным Джеггредом — и бросил его 
против эльфийки.
Три жрицы на бегу разделились. Кулак понесся наперехват наземной эльфийке.
Она остановилась и вскинула свой крохотный щит, заслоняясь от удара.
Но Фарон не стал бить ее.
По его мысленной команде кулак остановился перед ней, пальцы разжались и 
попытались схватить ее. Она была проворна, и ее меч полоснул магическую руку, но 
та была безжалостна.
Огромные пальцы обхватили женщину. Осталась видна лишь ее голова. Прежде чем она 
успела позвать на помощь, Фарон приказал руке сжаться.
Рот эльфийки раскрылся, но ей не хватило воздуха, чтобы закричать. Поэтому она 
страдала беззвучно.
Фарон развернулся и увидел, как Халисстра повернула к Квентл.
— Помоги нам, Данифай! — прокричала Халисстра.
— Конечно, госпожа, — отозвалась Данифай, но не шелохнулась.
Другая жрица-дроу, держа длинный меч двумя руками, подбегала к Квентл с 
противоположной стороны от Халисстры, но остановилась, оглянулась и увидела свою 
подругу в магическом кулаке Фарона.
— Фелиани! — вскричала она.
Жрица-дроу взглядом отыскала парящего в воздухе Фарона и запела заклинание.
Фарон полетел ей навстречу, вытаскивая жезл с молниями и тоже произнося 
заклинание.
Она успела первой.
В воздухе справа от Фарона возник меч магической силы, летящий вслед за ним. 
Едва появившись, меч атаковал Фарона, метя ему в голову.
Маг отпрянул, но меч был упорен и продолжал преследовать его, рубя воздух. Фарон 
вертелся, кувыркался, нырял, но проклятая штука не отставала. Дважды меч сумел 
пробить магическую защиту мага и вспороть кожу у него на плече и на руке. Фарон 
потерял нить собственного заклинания и выругался вслух.
Он описал несколько кругов, немного увеличив расстояние между собой и мечом, и 
торопливо пробормотал слова контрзаклинания, противопоставляя свою магию магии 
жрицы.
Его магия победила. Меч силы мигнул и исчез. Фарон ощупупал плечо и понял, что 
рана скорее кровавая, чем глубокая.
Маг глянул вниз и увидел, что дроу наступает на Квентл с одной стороны, а 
Халисстра — с другой.
Жрица Бэнр не сдавалась, змеи ее шипели, плеть щелкала.
Фарон достал из пивафви кусочек кварца, сложил пальцы в виде купола и быстро 
произнес заклинание, призванное уравнять шансы.
Когда он закончил, из пустоты вокруг Халисстры возникла ледяная полусфера 
толщиной в руку и заточила жрицу внутри.
Фарон видел, как вероотступница Меларн отчаянно мечется внутри, колотя по стенам 
мечом. Он знал, что сфера задержит ее ненадолго, но это позволит Квентл выиграть 
время.
Увидев возможность, Квентл воспользовалась ею. Она налетела на жрицу-дроу и 
наотмашь хлестнула плетью.
Жрица Эйлистри, все еще окруженная радужным сиянием, не отступила и не дрогнула. 
Вместо этого она, словно танцуя, увернулась от змей, одновременно нанеся удар 
слева, который разрубил кольчугу Квентл на груди. Квентл, по-прежнему огромная 
благодаря магии, ответила ударом щита, но жрица Эйлистри уклонилась от него и 
ткнула Квентл мечом в живот.
Жрица Бэнр отпрыгнула назад, чтобы избежать удара, но последовательница Эйлистри 
продолжала теснить ее, кружась, наскакивая, размахивая мечом с такой скоростью, 
что его очертания расплывались в воздухе.
— Данифай Йонтирр! — вскричала жрица Эйлистри. — Ответь на зов Госпожи и помоги 
мне.
Но Данифай молчала. Фарон видел это. Она стояла в стороне, с явным удовольствием 
наблюдая за схваткой, возможно дожидаясь, кто же станет победителем, ослабленным 
настолько, чтобы она смогла его прикончить.
Тяжело дыша, окровавленная, Квентл яростно размахивала плетью. Скользящий удар 
заставил жрицу Эйли стри потерять равновесие, и Квентл сумела ударить ее щитом в 
грудь.
Мощь Квентл была такова, что жрица-дроу пошатнулась, но сумела грациозно 
восстановить равновесие.
Она снова утвердилась на ногах и бросилась на жрицу Бэнр, рубя и коля мечом.
Взмахнув плетью, Квентл хлестнула ею жрицу Эйлистри. Та метнулась вправо, влево, 
нырнула, полоснула Квентл по руке клинком и…
Одна из змей вонзила зубы в руку дроу. Та зарычала от боли, и настоятельница 
Арак-Тинилита использовала представившуюся возможность и снова нанесла сильный 
удар щитом. Жрицу Эйлистри отбросило на пять шагов назад. Рана на ее руке уже 
начала чернеть.
— Ей конец, — бросила Квентл.
Верховная жрица устремилась вперед, змеи ее шипели и извивались.
Дроу увернулась, отпрыгнув назад. Она потянулась к своему священному символу и 
запела заклинание.
С ее протянутой ладони сорвался луч серебристого света, пронзил защитную магию 
Квентл и ударил ее в грудь. Жрица Бэнр со стоном отшатнулась.
— Вряд ли, — ответила дроу и бросилась на Квентл.
Прежде чем жрица добралась до нее, Квентл вскинула плеть вверх и потребовала:
— Скорость.
Змеи в плетке закружились и эхом повторили: — Скорость.
Адамантиновая рукоять плети вспыхнула фиолетовым огнем, и движения верховной 
жрицы ускорились. Ее плетка казалась размытым пятном.
Жрица Эйлистри метнулась к ней, пытаясь ударить мечом снизу. Квентл ловко 
ускользнула вбок, отбила клинок жрицы в землю рукоятью плетки, крутнулась и 
полоснула противницу по спине всеми пятью змеями, Рыча и шатаясь, жрица Эйлистри 
сумела-таки устоять на ногах. Она увернулась от очередного удара, который снес 
бы ей голову с плеч.
Жрица-дроу снова начала творить заклинание, но Квентл была слишком быстра. Плеть 
щелкнула еще раз, отыскала плоть под кольчугой жрицы, и вскрик боли испортил 
заклинание.
Фарон видел, что поединок окончен. Жрица Эйлистри была не соперница Квентл Бэнр.
Должно быть, Халисстра тоже увидела это. Сквозь ледяной барьер донесся ее 
приглушенный вопль:
— Улуйара, Данифай, помогите ей!
Но Данифай не шелохнулась, не выражая лояльности никому. Жрица Темной Девы в 
отчаянии ринулась на Квентл и осыпала ее градом ударов. Квентл отбила их и 
ответила мощным ударом щита, от которого ее противница зашаталась.
Двигаясь с дарованной магией плети быстротой, Квентл выхватила из внутреннею 
кармана пивафви серебристый металлический стержень длиной с пол ее руки. Она 
указала им на лежащую ничком жрицу Эйлистри, и из него исторглась масса 
какого-то клейкого полужидкого вещества. Оно обволокло поверженную дроу и быстро 
затвердело. Жрица Эйлистри попыталась сопротивляться, но не могла пошевелиться.
Квентл усмехнулась и подошла к распростертой ничком неподвижной жрице.
Фарон, довольный тем, что удалось обойтись без особых потерь, улучил момент и 
оглядел поле боя. Джеггред по-прежнему лежал оглушенный, хотя одна его рука 
подергивалась. Эльфийка была неподвижна, зажатая в магический кулак Фарона. 
Халисстра временно была заперта в ледяной полусфере, хотя Фарон слышал, как она 
звенит оружием, пытаясь пробиться наружу, — и вскоре преуспеет в этом.
Квентл заткнула плеть за пояс и достала из складов одеяния маленький 
адамантиновый нож с рукоятью в виде стилизованного паука.
Нож для жертвоприношений, понял Фарон.
Она встала позади лежащей жрицы, чтобы Халисстре Меларн было хорошо видно.
— Я не боюсь, — произнесла неподвижная жрица Эйлистри, хотя Фарон не понял, 
предназначались ли ее слова Халисстре или Квентл.
— Конечно, боишься, — заявила Квентл и высоко занесла нож.
Клинок Халисстры пробился сквозь ледяную стену.
— Нет! — закричала она.
Фарон быстро сотворил заклинание и послал с кончиков пальцев пять стрел 
магической энергии в маленькое отверстие, проделанное Халисстрой во льду. Они 
ударили в жрицу Меларн, и та вскрикнула от боли.
Тем временем Квентл вознесла краткую молитву Ллос и перерезала жрице Эйлистри 
горло. Кровь дроу хлынула на камни Паутины Демонов, в горле у нее забулькало, и 
она умерла.
— Нет! — кричала Халисстра.
Квентл встала, улыбнулась Халисстре, потом Данифай и обратилась к Фарону:
— Пойдем, Мастер Миззрим. Ущелье Похитителя Душ ждет. Моя жертва Паучьей 
Королеве принесена.
Фарон услышал, как Данифай рассеянно сказала:
— И моя скоро тоже будет.
Маг бросил последний взгляд на эльфийку, все еще беспомощно зажатую в магическом 
кулаке. Скоро его заклинание утратит силу. Может, она будет мертва к тому 
времени, может, нет. До этого Фарону не было дела. Жрицы Эйлистри не были им 
достойными противницами.
Он опустился на землю рядом с Квентл. На принесенную в жертву дроу он даже не 
взглянул. Вдвоем они направились к ущелью.
Позади них Халисстра прорубила наконец в ледяной сфере достаточно большую дыру, 
и весь ледяной барьер рассыпался.
И Джеггред тоже издал тихий стон. Очевидно, он приходил в себя, по крайней мере 
настолько, насколько он вообще когда-нибудь бывал в себе.
— Посмотри мне в лицо, сука Бэнр! — прокричала Халисстра сзади.
Позади послышались слова заклинания — Халисстра… Фарон прислушался и кивнул — 
заклинание пламени.
Почти рассеянно он произнес слова контрзаклинания и испортил ее магию.
Он мог себе представить ужас Халисстры.
— Стой, Бэнр! — в безнадежной ярости взревела Халисстра. — Сразись с нами лицом 
к лицу, и посмотрим, какая из богинь сильнее.
Квентл не обращала на нее внимания. Они с Фароном подошли к самой границе Ущелья 
Похитителя Душ. Вблизи отверстие в скале бьыо таким же непроницаемо-черным, 
каким казалось издалека. Души влетали в него и исчезали одна за другой.
Халисстра бежала за ними, ее башмаки стучали по камням.
Сзади казалось, что Квентл едва ли не в трансе.
— Похититель существует с согласия Ллос, — сказала она Фарону. — Он обречен 
находиться внутри и действует по ее воле.
Фарон разглядывал туннель, в который продолжали устремляться души.
— А какова ее воля? — спросил он.
— Как и всегда, мужчина, — не глядя на него, ответила Квентл. — Испытать тех, 
кого она хочет испытать. Некоторые души проходят ущелье без испытания. Некоторые 
— нет. — Она повернулась и взглянула ему в лицо, хотя глаза ее сохранили 
странное выражение. — Меня будут испытывать, — продолжала она, потом кивнула на 
Данифай. — И ее тоже, если она осмелится войти. Что касается тебя и моего 
племянника, испытания Ущелья не для вас. Хотя я полагаю, что Похититель все 
равно своего не упустит.
— Госпожа, почему мы попросту не убили ее? — спросил Фарон, имея в виду Данифай. 
— И вашего племянника?
Глаза Квентл были далекими, мысленно она уже преодолевала Ущелье.
— Это уже неважно, — сказала она.
Прежде чем Фарон смог спросить еще что-нибудь, Квентл шагнула в черную дыру. 
Тьма поглотила ее бесследно. Река душ по-прежнему текла вокруг Фарона и 
устремлялась в Ущелье. Души тоже исчезали.
Халисстра приближалась, она была в десяти шагах, в восьми.
— Сразись со мною, трус! — кричала она.
Фарон еще мгновение постоял в нерешительности, глядя во мрак. Наконец он набрал 
в грудь воздуху и шагнул в Ущелье Похитителя Душ. Входя в него, он почувствовал 
слабое сопротивление, легкое, словно сопротивление паутины.
Халисстра видела, как сначала Квентл, потом Фарон шагнули в туннель и исчезли. 
Она заскрипела зубами от злости, стиснув Лунный Клинок так, что побелели 
костяшки пальцев.
Жрица остановилась и уставилась на отверстие в горе. Во мраке ничего не было 
видно.
Она тяжело дышала, с каждым выдохом давая выход гневу и досаде.
Вокруг нее мелькали души, души мертвых Ллос.
Квентл и Фарон удрали. Улуйара мертва, стала священной жертвой. Фелиани…
Фелиани!
Она стремительно развернулась и с облегчением увидела, что магическая рука 
исчезла. Фелиани, пошатываясь, шла к ней, потирая бока.
Данифай подошла к Улуйаре и с опечаленным видом склонилась над ней. Она 
встретилась глазами с Халистрой.
— Я не могла спасти ее, госпожа, — сказала Данифай.
Халисстра сумела лишь кивнуть.
— Я пыталась помочь тебе, госпожа, — продолжала Данифай, подходя к Халисстре 
сбоку. — Но маг дважды уничтожал мои заклинания. В другой раз я смогу быть более 
полезной тебе.
Халисстра слишком устала, чтобы разговаривать.
Внимание ее привлекло какое-то шевеление справа. Дреглот поднимался на ноги. Его 
красные глаза горели злобой, и Фелиани смотрела на него с опаской.
Дреглот взглянул на Данифай, потом на хрупкую эльфийку и зарычал.
Халисстра посмотрела громадному существу в лицо и сказала:
— Твоя госпожа бросила тебя, предпочтя мага. Тебя она оставила мне. И я вырву 
твое сердце за то, что ты убил Рилда Аргита.
Дреглот усмехнулся, обнажив кинжалы клыков, и глянул на Халисстру:
— Моя госпожа не бросала меня, еретичка.
Прежде чем Халисстра смогла ответить, Данифай с маху ударила ее по спине 
моргенштерном. Хрустнули ребра, кожа лопнула. Воздух со свистом вылетел из 
легких. По спине заструилась кровь. Халисстра пошатнулась и упала.
И тогда она все поняла.
Данифай обманывала ее, прикидываясь, будто слышит зов Эйлистри. Она просто 
хотела, чтобы Халисстра убила для нее Квентл. И это Данифай сделала так, чтобы 
дреглот убил Рилда.
Халисстра была слепа, видя лишь то, что хотела видеть.
Теперь она расплачивается за это.
— Халисстра! — вскрикнула Фелиани, бросая к ней.
Стоя над Халисстрой, Данифай приказала:
— Джеггред, убей эту эльфийскую шавку.
Дреглот взревел и кинулся наперерез Фелиани, прежде чем она успела добежать до 
Халисстры.
Оглушенная болью, раздавленная тяжестью чувства вины за собственную глупость, 
Халисстра тем не менее сумела встать на четвереньки. В голове ее крутились одни 
и те же слова, — слова, обращенные к Эйлистри: «Ты могла бы предупредить меня. 
Ты могла бы предупредить меня».
Халисстра смотрела, как дреглот налетел на Фелиани, угрожая страшными клыками. 
Фелиани отвечала взмахами меча, но Халисстра видела страх в глазах маленькой 
эльфийки.
— He надо, — попыталась сказать она Данифай, но вместо слов с губ сорвалось 
сипение. В ее легких не было воздуха.
Данифай снова ударила ее моргенштерном по спине. Доспехи в значительной мере 
ослабили удар, но все же острая боль пронзила Халисстру, и она опять 
распласталась на земле.
Бывшая пленница схватила Халисстру за волосы и рывком запрокинула ее голову. 
Халисстра попыталась вытащить из-под себя Лунный Клинок, но Данифай вырвала меч 
из ее руки и отшвырнула прочь.
— Вы что-то хотели сказать, госпожа Меларн? — прошипела Данифай ей на ухо. — 
Нет? Тогда смотри, — приказала она.
Халисстра закрыла глаза и помотала головой.
— Смотри! — потребовала Данифай и встряхнула ее за волосы.
Халисстра открыла глаза в тот миг, когда дреглот полоснул Фелиани когтем по 
лицу. Эльфийка пошатнулась, но увернулась от следующего удара. Ее клинок 
оцарапал дреглоту брюхо, но причиненный им вред был невелик.
Ревя так громко, что у Халисстры заложило уши, дреглот бросился на Фелиани. 
Эльфийка храбро отвечала ему, но она была слишком маленькой, слишком 
медлительной, слишком слабой. Дреглот нанес ей глубокую рану на груди, едва не 
выдернул руку из сустава и в конце концов сбил с ног.
Оглушенная Фелиани лежала неподвижно, тяжело дыша.
Халисстре вдруг вспомнились слова, сказанные эльфийкой на вершине холма: «Я 
боюсь».
Дреглот навис над Фелиани. Без долгих слов он пригвоздил ее руки к земле и 
приступил к еде. Вопли боли были не слышны за фырканьем голодного полудемона.
Халисстра опустила голову. Из глаз у нее текли слезы, слезы ярости, слезы горя. 
Она никак не могла восстановить дыхание.
Данифай увидела это и издевательски усмехнулась:
— Слезы, Халисстра? Из-за жалкой маленькой эльфийки?
Она ударила Халисстру кулаком в висок, и перед глазами у той вспыхнули искры. 
Сознание чуть не покинуло ее, но все же в забытье она не впала.
Данифай пинком перевернула Халисстру на спину. Она лежала на земле Паутины 
Демонов, царства Ллос, истекая кровью, задыхаясь, и ее бывшая рабыня стояла над 
нею.
Даиифай плюнула на нагрудный доспех Халисстры, осквернив священный символ 
Эйлистри. Халисстре было все равно. Эйлистри сама осквернила его, не предупредив 
Халисстру. Ее жрицы не могли на равных сражаться со слугами Ллос.
Эйлистри слаба. А Халисстра была дурой, что пошла за слабой богиней. Она 
посмотрела в расплывающееся лицо Данифай, склонившееся над нею.
— Почему? — выдохнула Халисстра.
Данифай презрительно скривила рот:
— Почему?! — Она сунула руку под плащ и достала кусочек янтаря с застывшим в нем 
пауком — ее священный символ Ллос. Она поднесла его к лицу Халисстры. — Вот 
почему, Меларн. Ты всегда была слабой. Поэтому естественно, что в конце концов 
ты стала служить слабой богине. Но я — нет.
Халисстра с ненавистью взглянула на Данифай и сумела выдавить:
— Ты по-прежнему бездомная рабыня.
Данифай усмехнулась, отступила на шаг и занесла оружие для смертельного удара. 
Когда он обрушился на нее, Халисстра собрала все свои силы и откатилась в 
сторону.
Шипастый шар врезался в камни.
Халисстра сумела подняться на колени и потянулась за Лунным Клинком. Перед 
глазами все плыло, боль пронзала тело.
Моргенштерн ударил ее по ребрам, и она распростерлась на камнях. Боль была почти 
невыносимой.
Данифай снова нависла над нею, занеся оружие.
Сзади донеслись тошнотворные звуки — дреглот пожирал Фелиани, лакал ее кровь, 
жевал ее мясо.
— Что ты так долго возишься с едой, Джеггред? — спросила Данифай, улыбаясь. — 
Нас ждут Ущелье Похитителя Душ и драгоценная кровь Квентл Бэнр.
В этот миг Халисстра мечтала о смерти, мечтала сильнее, чем когда-либо о 
чем-либо. Она закрыла глаза и ждала.
Эйлистри не оправдала ее надежд.
Халисстра убила их всех.
— Прощай, Халисстра, — сказала Данифай и обрушила моргенштерн ей на голову.
Халисстра ощутила вспышку боли, и наступило небытие.
Данифай разглядывала окровавленное тело своей бывшей госпожи. Она принесла свою 
жертву и, значит, может идти в ущелье.
— Хвала Ллос, — сказала она и пнула Халисстру напоследок.
Неподалеку Джеггред пожирал тело эльфийской жрицы. Пальцы эльфийки то сжимались, 
то разжимались. Она тихо стонала. Данифай улыбнулась, представив боль, которую 
та, должно быть, испытывает.
— Пойдем, Джеггред, — позвала она. — Пора отправляться вслед за твоей тетушкой.
Дреглот поднял голову, отрываясь от пира. Морда его была в крови. Между зубами 
застряли полоски мяса.
— Да, госпожа, — ответил он.
Полудемон поднялся и вприпрыжку подбежал к ней, с явной неохотой оторвавшись от 
своей еще живой добычи.
— Когда ты наконец убьешь ее? — спросил Джеггред. — Ее и мага?
— В свое время, — сказала Данифай.
Они вместе вошли в Ущелье Похитителя Душ.
ГЛАВА 14 

Громф стоял под портиком возле дверей храма и пытался с помощью провидения 
изучить личную защиту Геремиса. Он осторожно продвигался через охранительные 
заклинания мага, одно за другим: защита от элементалей, заклинание, делающее 
тело мага Дирр твердым как камень, заклинание смерти и… заклинание обратного 
действия. При виде этого последнего Громф приподнял брови. Архимаг нечасто 
встречался с защитой в виде обратного действия; должно быть, сам личдроу научил 
Геремиса.
Магия обратного действия должна была повернуть против Громфа любое явно 
атакующее заклинание, которое он сотворил бы против мага Дирр. От этого надо 
было избавляться.
К несчастью, творя заклинание против Геремиса, Громф должен был стать видимым — 
недостаток магии невидимости, — поэтому он передвинулся к краю двери, в тень, 
которая укроет его, когда магия окончится. Там он быстро прошептал слова 
рассеивающего двеомера, направленного только на заклинание обратного действия.
Когда заклинание подействовало, Громф ощутил покалывание по коже: он стал 
видимым. Надежно укрывшись в темноте, тень среди теней, он направил свою магию 
против заклинания обратного действия Геремиса.
Осторожно, будто карманник, тянущий кошель с золотыми монетами, Архимаг взялся 
за заклинание Геремиса. Контрзаклинание Громфа подобралось к магу Дирр и 
обволокло его.
В считаные мгновения магия Громфа победила. Защита Геремиса мигнула и погасла.
«Я победил тебя», — подумал Архимаг.
Хотя дроу от природы обладали устойчивостью к заклятиям, практически ни один 
темный эльф Мензоберранзана не мог противостоять силе заклинаний Громфа, не 
подкрепив врожденную способность чем-нибудь еще. Ничего подобного он у Геремиса 
не обнаружил. Маг Дирр был беззащитен.
Геремис поднял голову и снова оглянулся. Хотя взгляд его был направлен мимо 
Громфа, на лице явно читалось подозрение. Он полез в карман и начал искать там 
что-то, без сомнения магический компонент.
Громф приготовился произнести заклинание, но выругался, поняв, что для него 
нужна щепотка пыли. Он не привык носить с собой простую пыль, поскольку она 
всегда была доступна — во всяком случае когда он мог соприкасаться с 
материальным миром.
Ничего другого не оставалось, и Громф воззвал к силе меняющей облик магии и 
трансформировал себя в мужчину-дроу, но не в себя самого. Его мышцы затвердели, 
тело потяжелело, и вскоре он ощутил под ногами пол. К нему вернулись запахи и 
звуки. Из дверей храма тянуло затхлым запахом ладана. Ларикаль возносила 
негромкую молитву Ллос.
Пригнувшись, Громф скорчился в тени у двери храма, и пивафви Прата укрыл его 
почти так же надежно, как призрачная форма.
Он медленно достал из мантии маленький кусочек магнитного железняка, собрал с 
колонны храма шепотку пыли и тихо произнес слова могущественного заклинания, 
добавив немного магической энергии, чтобы Геремису было труднее сопротивляться.
Маг Дирр извлек из кармана прозрачную линзу и поднес к глазу. Он посмотрел на 
двери храма, прямо на Громфа, и линза выпала из руки.
— Г-госпожа! — пробормотал он, вскакивая и начиная творить заклинание. — Мы не 
од…
Громф закончил заклинание. Зеленый луч слетел с его пальцев и ударил Геремиса в 
грудь. Слова замерли у мага на губах, магия обрисовала его контур зеленым огнем 
и обратила его в пыль. Ларикаль вскочила и развернулась как раз вовремя, чтобы 
увидеть гибель Геремиса. Булава уже была у нее в руке.
К ее чести, она не стала звать на помощь. Вместо этого она коснулась свободной 
рукой символа Ллос в виде платинового паука у себя на шее и начала творить 
заклинание. При этом символ на миг ярко вспыхнул, и глаза жрицы тоже. Произнеся 
заклинание, она внимательно осмотрела дверной проем явно измененным магией 
взглядом и уставилась на Громфа.
Она увидела его. Разумеется, она не могла узнать в нем Архимага Мензоберранзана, 
но знала, что он враг. Наверное, она решила, что он из магов Хорларрин.
Не имея времени рыться по карманам в поисках драгоценного камня, который он 
обычно использовал в качестве компонента, Громф выхватил окуляр — он был под 
рукой — и выпалил заклинание.
Ларикаль устремилась по проходу, держа булаву наготове, на ходу продолжая 
заклинание, которое Громф узнал. Оно должно было зарядить ее руку смертоносной 
энергией. Коснись оно Громфа, и он, скорее всего, погиб бы.
Архимаг не дрогнул и поспешил произнести следующее заклинание.
Ларикаль закончила первой. Вокруг ее свободной руки на ходу возник шар 
потрескивающей черной энергии.
Громф отступил от дверей и закончил свое заклинание как раз в тот миг, когда 
жрица Дирр выскочила за порог и потянулась к нему.
Магия заклинания Громфа перенесла его душу в драгоценный камень на конце цепочки 
окуляра в тот самый миг, как пальцы Ларикаль сомкнулись у него на запястье.
Теперь, когда сущность Архимага оказалась в камне, ставшем в итоге магическим 
хранилищем не хуже филактерии личдроу, заклинание смерти не могло повредить ему. 
Его лишенное души тело, однако, будет казаться мертвым, так что Ларикаль 
наверняка поверит, что убила его.
Ее бдительность будет усыплена.
Внутри камня Громф обладал всего одним чувством — способностью обнаруживать 
поблизости источник жизненной силы. Он чувствовал, что Ларикаль рядом, без 
сомнения, она склонилась над его явно мертвым телом. Магия заклинания позволяла 
ему попытаться одним лишь усилием воли заменить душу в ближайшем живом теле, 
заставив ту занять его место в камне. Творя такое заклинание, он рисковал, но 
ему необходимо было быстро пройти сквозь защиту храма.
Мысленным броском Громф дотянулся до Ларикаль и завладел ее душой.
Он застал ее врасплох. Он чувствовал ее страх. Она сопротивлялась, но он нажимал 
все сильнее, преодолевая сопротивление, и наконец…
Чувства вернулись к нему. Он смотрел вниз, на тело мужчины-дроу — его 
трансформированное тело, — и сжимал в руке окуляр, в котором легонько искрилась 
душа Ларикаль.
— Спасибо, жрица, — сказал он камню и удивился, услышав в своем голосе 
женственную мелодичность.
Заклинание позволяло занимать место других душ лишь своему творцу. Ларикаль 
ничего не оставалось, как сидеть взаперти в камне. Она будет заперта в нем до 
тех пор, пока Громф не позволит ей выйти.
Хотя пребывание в другом теле — а в женском особенно — всегда приводит в 
замешательство, Громф сохранил свои умственные способности, включая способность 
творить заклинания. К тому же он мог воспользоваться более крепким телосложением 
Ларикаль. Это его порадовало. Сила наверняка пригодится ему, когда он столкнется 
лицом к лицу с големом.
Архимаг огляделся, но никого не увидел. Стоящие поблизости сооружения казались 
пустыми. Без сомнения, большая часть обитателей Дома была занята на стенах.
Его довольная улыбка быстро угасла, когда утратило силу заклинание, позволявшее 
ему менять облик. Его лишившееся души тело вновь вернулось к своему обычному 
виду. Глазами Ларикаль Дирр он смотрел на свое собственное лицо, на пустые 
глаза, похищенные им у одного из сынов Дирр.
Громф выругался. Прат, должно быть, тоже принял свой привычный облик или скоро 
примет.
Ясраена станет искать его, если уже не ищет. У него мало времени.
Он торопливо отцепил от своего пояса дергарский топор, снял с тела плащ, набитый 
магическими компонентами, и регенерирующее кольцо. Он надел плащ, кольцо, 
пристегнул топор и произнес два заклинания над своим, лишенным души, телом. 
После первого тело уменьшилось и стало величиной с ладонь. Второе сделало его 
невидимым обычным взглядам, хотя Громф по-прежнему видел его благодаря магически 
измененному зрению. Он не осмелился тащить тело, по-преж-нему держащее в руке 
крохотный окуляр с драгоценным камнем, через заколдованный дверной проем из 
опасения, что защита среагирует на плоть Бэнр. Вместо этого он спрятал тело 
сбоку от двери, в трещине каменного портика. Оставалось лишь надеяться, что его 
не найдут.
Он обернулся и…
Его внимание привлек амулет на теле Ларикаль — его теле. Он положил его на 
ладонь — амулет был из сплава золота и серебра, с расположенными по спирали 
аметистами. Он знал, что это такое, — телепатический амулет.
Громф потратил немного времени, чтобы подсоединить к нему свое сознание, и 
понял, что это ему удалось, когда в голове у него прозвучал голос, который он 
узнал: «Ларикаль! Ларикаль!»
Громф улыбнулся. Ларикаль не стала звать на помощь, потому что сделала это 
телепатически.
«Ларикаль, ответь!»
Громф знал, что не должен отвечать, но не мог удержаться.
«Твоя дочь в данный момент не вполне здорова, Ясраена», — передал он.
Он ощутил через амулет ее ужас.
«Громф Бэнр?» — спросила Ясраена.
«Судя по голосу, ты не рада моему визиту», — ответил он.
В ментальном голосе Верховной Матери слышалось нечто похожее на панику:
«Послушай, Архимаг. Я знаю, за чем ты пришел. Но я заключила соглашение с Триль. 
Я должна уничтожить филактерию сама».
Громф решил, что ее слова — жалкая ложь. Но даже будь они правдой, Архимаг 
никаким соглашением связан не был. Триль ничего ему об этом не говорила.
«Но ты не знаешь, где он, Верховная Мать. А даже если бы знала, боюсь, что 
соблазн увидеть личдроу перевоплощенным может оказаться слишком велик даже для 
твоей железной воли. Я буду счастлив уничтожить филактерию от твоего имени».
С этими словами Громф оборвал связь. Он знал, что Ясраена, должно быть, уже 
спешит сюда, поэтому глубоко вдохнул и шагнул через порог храма. Защита не 
сработала. Громф так и не узнал, было ли причиной тому что-то, что Ларикаль 
носила при себе, или же просто текущая в ней кровь, но это его не интересовало. 
Он был внутри.
Из-под купола на него смотрела Ллос. Центральный проход вел к апсиде, к черному 
алтарю, за которым угрожающе вырисовывалась фигура паука.
Голем ждал.
Ясраена бежала по залам к комнате прорицаний, не заботясь о том, как унизительна 
подобная спешка. Она не осмеливалась связываться через телепатический амулет, 
боясь, что Громф Бэнр может подслушать.
В мозгу у нее зазвучал голос Эсвены: «Верховная Мать! Нас обманули. В кабинете 
не те, кто казался. Громф Бэнр…»
«В нашем доме, — закончила вместо нее Ясраена. Она мысленно обратилась ко всем 
своим дочерям и сестрам разом: — Немедленно прекратите пользоваться амулетами. 
Архимаг в крепости, и у него амулет Ларикаль. Возможно, он и теперь слышит 
меня».
Связь замолкла, и впервые с начала осады Ясраену охватил настоящий страх. Если 
Громф отыщет филактерию раньше ее, все пропало.
Она должна добраться до Громфа первой.
Когда она вбежала в комнату прорицаний, никто не осмелился посмотреть на нее. 
Двое мужчин-магов стояли возле чаши, склонив головы. Эсвена отводила взгляд.
— Где Ларикаль? — спросила Ясраена Эсвену.
Та начала мямлить что-то.
— Твоя сестра! — прорычала Ясраена. — Какое место она обыскивала последним?
Один из магов осмелился ответить:
— В последний раз Геремис сообщил, что они собираются поискать в храме, 
Верховная Мать.
Храм. Ясраена не могла поверить своим ушам. Неужели личдроу спрятал свою 
филактерию в храме? Она прокляла этого самонадеянного глупого интригана.
Матрона Дирр сжала кулаки, стиснула зубы. Ее трясло. Ярость и страх переполняли 
ее.
— Отправляйся на стены и приведи вроков и всех магов, каких найдешь, — велела 
она Эсвене сквозь зубы. — Ждите нас у храма. Марш!
Эсвена бросилась вон из комнаты. Ясраена взглянула на двоих мужчин, оставшихся с 
нею:
— Вы двое, пойдете со мной в храм. Архимаг Мензоберранзана ждет нас.
Когда заклинание, изменившее облик Прата, утратило силу, Нозрор громко 
выругался. Прат посмотрел на свои руки, увидел, как они увеличиваются в 
размерах, и широко раскрытыми глазами взглянул поверх стола на Нозрора.
С этого мига маги Дирр узнали про обман Громфа.
— Одно мгновение — но всего лишь одно! — Нозрор боролся с собой, решая, что 
предпринять. Он страстно жаждал занять место Архимага, но страх, что Громф Бэнр 
потерпит неудачу, пересилил его честолюбие. Нозрор знал, что, если Громф победит 
и узнает, что он ничего не сделал после того, как магия изменения облика 
рассеялась, ему несдобровать. Он знал также, что, если Громф потерпит неудачу и 
погибнет, Триль Бэнр проведет собственное расследование, и ему опять же не 
поздоровится.
В конце концов Мастер Магика решил, что ему ничего не остается, кроме как играть 
свою роль как можно лучше и надеяться, что Громф преуспеет.
Прату, все еще сидящему в кресле Архимага, он бросил:
— Пошел вон, мальчишка.
Прат вскочил с кресла, словно оно было охвачено огнем. Нозрор обошел вокруг 
стола и сел в кресло. С мастерством, порожденным десятилетиями тренировок, он 
подключился к хризобериллу Громфа и заставил его показать войско Хорларрин, 
собирающееся под стенами Дома Дирр. Там было множество воинов и магов, но все 
они простаивали без дела.
Некоторое время Нозрор рассматривал место действия, фиксируя увиденное в мозгу, 
потом позволил кристаллу погаснуть.
— Что нам теперь делать, Мастер Нозрор? — спросил Прат. Голос ученика выдавал 
его тревогу.
— Теперь мы будем помогать Архимагу, — ответил Нозрор. — Надо сделать так, чтобы 
Ясраена вынуждена была одновременно сражаться с врагами внутри и снаружи 
крепости.
Без дальнейших объяснений он произнес слово силы и телепортировался в самую гущу 
воинства Хорларрин.
ГЛАВА 15 

Едва Фарон шагнул в Ущелье Похитителя Душ, разум его затуманился. Чувство 
равновесия изменило ему. У него было ощущение, что он движется одновременно 
назад и вперед, вверх и вниз.
Пошатываясь, он нащупал рукой холодную стену узкого прохода, Он замер, 
прислонившись к камню, пытаясь прийти в себя.
Маг знал, что не движется, и все же ему казалось, что он ощущает движение и 
чувствует стремительный бег времени. Он стоял в центре вселенной, вращающейся 
вокруг него.
Фарон зажмурился, стиснул зубы и мертвой хваткой уцепился за стену.
Время и движение остановились столь резко, что он едва не полетел вперед.
Он открыл глаза и не увидел ни души, ни Квентл — ничего, кроме вздымающихся в 
бесконечность каменных стен по обе стороны от него. Ущелье было окутано тьмой, 
но тьмой обычной, сквозь которую Фарон мог видеть. Перед ним змеилась узкая 
ровная тропа и исчезала вдали. Он оглянулся: та же самая тропа, сколько хватает 
глаз, простиралась и позади него.
Но он сделал всего один шаг. Или нет?
Фарон в своей жизни достаточно телепортировался, проходил сквозь врата и между 
измерениями, странствовал с тенями, чтобы понимать, что Ущелье Похитителя Душ — 
это не физическое место с обычными пространственными свойствами, а скорее 
метафора, символ того, что соединяло пространство и время разоренной земли, 
которую он только что покинул, и собственно владений Ллос, лежащих впереди.
На миг, однако, его привела в замешательство мысль: что, если цельность Уровня 
Ллос не более чем метафора, если он и его спутники в своих мыслях придали форму 
чему-то вовсе ее лишенному?
Мысль эта пугала его, и он постарался не думать об этом.
— Квентл, — окликнул он, и ему самому не понравилась дрожь, прозвучавшая в его 
голосе. Звук отразился от камня, и, когда он вернулся, это был уже не его голос.
Вопль ужаса: «Квентл!»
Истерический хохот: «Квентл!»
Безнадежный шепот: «Квентл».
Стон боли: «Квентл».
По коже Фарона поползли мурашки. Лоб его покрылся испариной. Кожа сделалась 
влажной. Он закрыл рот и пошел вперед по тропе — пошел медленно.
Он ничего не видел и ничего не слышал, кроме искаженного эха собственного 
голоса, но…
Он был не один.
И то, что он чувствовал, была не Квентл.
Спереди — а может, сзади? — донеслись шепот, шипение, остатки давних криков. 
Душу его заполнило неразборчивое бормотание. У него зудела кожа, было ощущение, 
что он измаран в грязи. Дыхание его участилось.
— Кто здесь? — спросил он и непроизвольно сжался, когда его слова вернулись к 
нему, исполненные ужаса.
Он полез в карман мантии и достал два жезла, по одному в каждую руку: железный, 
извергающий молнии — в правую, деревянный, стреляющий зарядами магической 
энергии — в левую.
Он пошел дальше. Стены нашептывали и бормотали ему в уши: «Вор! Вор!..»
Он чувствовал глаза, смотрящие ему в спину, буравящие его насквозь. Он резко 
обернулся, выставив перед собой оба жезла, уверенный, что там кто-то есть. 
Никого.
Шепот перешел в шипящий смех. Тяжело дыша, Фарон прижался спиной к камню и 
попытался собраться с духом. Призрачные руки, холодные, как могила, высунулись 
из стены и зажали ему рот. От ужаса сердце его молотом забухало. Он вырвался, 
упал на землю, развернулся и выпустил по стене три магических заряда. Там никого 
не было. Он с трудом поднялся на ноги. Что происходит? Он сам не свой. На него 
подействовало заклятие. Наверняка он…
Стены вдруг издали вопль, безнадежный плач, исполненный отчаяния и ярости. Фарон 
напрягся, стиснув жезлы так, что побелели пальцы.
Впереди него, из стены, по одну сторону прохода, выплыла и вплыла в 
противоположную стену какая-то громадная призрачная фигура, словно рыба из 
Донигартена. Она двигалась быстро, но он сумел разглядеть ее, прежде чем она 
исчезла в камне, — огромное, раздувшееся змеиное тело, серое и полупрозрачное, 
внутри которого извивались и вопили сотни тысяч светящихся душ дроу. Похититель 
Душ.
Его черные глаза были как бездонные пропасти, рот — как пещера. Налфешни рядом с 
ним показался бы карликом, даже десять налфешни.
Это была живая тюрьма для душ-неудачниц. Фарон представил себе, что его 
собственная душа угодила туда, и под ложечкой у него засосало. Пытаясь не 
обращать внимания на дрожь в руках, он убрал один из жезлов обратно в карман и 
достал щепотку толченого иртиоса, прозрачного драгоценного камня. Он рассеял 
порошок в воздухе и произнес могущественное заклинание.
Он сумел удержать концентрацию, даже когда эхо магических слов, обратившихся в 
вопли, обрушилось на него.
Когда Фарон закончил, порошок иртиоса закружился вокруг него, образовал шар 
около пятнадцати шагов в диаметре и трансформировался в невидимую, непроницаемую 
силовую сферу, способную защитить даже от нематериальных существ.
Фарон молил Ллос, чтобы сфера смогла остановить Похитителя Душ. Однако маг знал, 
что даже в таком случае это лишь временное решение вопроса. Заклинание будет 
действовать недолго, и передвигать сферу он не мог. И все же ему нужно было 
время, чтобы прийти в себя. Он был возбужден и напуган.
Вопль Похитителя Душ прозвучал снова, но теперь глухо, словно глубоко из-под 
земли.
Фарон, в безопасности внутри своей сферы, попытался успокоить бьющееся сердце и 
придумать какой-нибудь план.
Земля у него под ногами начала подрагивать. Он глянул вниз и увидел, что дно 
ущелья начало вспучиваться. Он с ужасом смотрел, как скала под ним становится 
полупрозрачной и выпуклость ее обретает форму: огромная разверстая пасть, полная 
зубов.
Похититель Душ поднимался из камня прямо под ним, разинув рот, способный 
проглотить Фарона вместе со сферой.
Фарон уставился под ноги, вытаращив глаза от ужаса. Он пытался вспомнить слова 
заклинания, но смог лишь бессвязно пробормотать что-то.
Глубоко внизу, в глотке Похитителя Душ, он видел крохотные очертания корчащихся 
душ, глаза их были полны ужаса — точного отражения его собственного.
Стены пасти Похитителя Душ воздвиглись вокруг него, и он мог лишь смотреть, как 
его проглатывают.
Он не успел даже закричать, как челюсти сомкнулись, и он присоединился к 
проклятым.
Квентл одна стояла в Ущелье Похитителя Душ. Она знала, что отважившийся пройти 
испытание должен сделать это в одиночку.
Она знала также, что Похититель был единственным уцелевшим существом из 
мифологии давно ушедшего мира. Ллос позволила ему обитать на Дне Дьявольской 
Паутины, потому что он забавлял ее, устраивая решающее испытание для некоторых 
из ее просителей.
Верховная жрица не знала, почему одних испытывают, а других нет. Она относила 
это к хаотическим капризам Ллос. Когда Квентл погибла от рук мужчины-изменника в 
Год Теней, ее душа попала в город Ллос без испытания Похитителем.
Она понимала, что во второй раз без этого не обойдется.
Держа плеть в руке, Квентл зашагала по узкому проходу. Между стенами ущелья 
свистел ветер, взывая к Йор'таэ Ллос. Змеиные головы ее плетки стреляли 
язычками, прислушиваясь, пробуя воздух.
Он приближается, госпожа, — сказала Ингот.
Квентл знала. Кожа ее покрылась пупырышками.
Когда она услышала зловещее шипение Похитителя Душ и ощутила его сводящее с ума 
бормотание какой-то первобытной частью своего мозга, ей пришлось бороться с 
собой, чтобы продолжать переставлять ноги одну за другой.
Она Избранная Ллос, напомнила себе верховная жрица, и ее ничто не остановит.
Похититель Душ выполз из пола перед нею, проходя сквозь камень как сквозь 
воздух, — змеящийся, огромный, полупрозрачный. Внутри его длинного туловища 
копошились души, пойманные, отчаявшиеся, страдающие. Похититель был могилой и 
камерой пыток для тысяч и тысяч несчастных душ.
Квентл не собиралась добавлять к ним свою.
Будь осторожна, госпожа, — сказала К'Софра.
Но Квентл не намерена была быть осторожной. Время осторожности прошло. Она была 
готова встретить то, что уготовил ей Похититель Душ.
Сжав в руке символ Ллос, с молитвой к Паучьей Королеве на устах, она бросилась 
навстречу призраку. Он разинул рот и зашипел, явив ей искаженные лица 
бесчисленного множества плененных душ, набившихся в его глотку. Квентл без 
колебаний проскочила между зубов прямо к нему в пасть.
Халисстру привела в сознание ненависть. Ярость заставила ее открыть глаза. 
Пересиливая боль, она уставилась в небо Ллос. Была ночь, и она чувствовала на 
себе тяжелый взгляд восьми звезд Паучьей Королевы.
Над нею проносились души, спешащие к своей темной госпоже, и им не было дела до 
ее страданий.
Халисстра превозмогла боль и села.
У нее кружилась голова и перед глазами все плыло, но она уперлась рукой в землю, 
пока это ощущение не прошло.
Окровавленные останки Фелиани лежали неподалеку, поблескивая в тусклом свете. По 
маленькому телу эльфийки сновали пауки, пожирая ее плоть и кровь. Тело Улуйары 
лежало рядом с Фелиани. Вещество, сковавшее ее неподвижностью, исчезло. Она 
лежала на спине, уставившись в небо, зияя перерезанным горлом. В ране кишели 
пауки.
К своему удивлению, Халисстра не испытывала сострадания к своим павшим сестрам. 
Она не чувствовала ничего, кроме ярости, жаркое белое пламя гнева сжигало ее 
изнутри.
На ее глазах тело Фелиани содрогнулось и влажно забулькало. Она была еще жива.
Ярость помогла Халисстре подняться на ноги и подобрать Лунный Клинок. Тело ее 
сводило от боли. Разбитое лицо покрыла корка запекшейся крови. У нее была 
раздроблена челюсть, переломано множество ребер, один глаз не видел вовсе. Она 
хорошо представляла, как должна сейчас выглядеть.
Души равнодушно пролетали мимо нее в Ущелье Похитителя. Семь звезд Ллос и их 
тусклая восьмая сестра равнодушно смотрели вниз с затянутого тучами неба.
Халисстра вспомнила слова исцеляющей молитвы, но остановилась, прежде чем первые 
слова сорвались с ее распухших губ.
Она не станет обращаться к Эйлистри, не станет больше никогда. Темная Дева 
подвела Хаяисстру, предала ее. Эйлистри была ничем не лучше Ллос. Даже хуже, 
поскольку претендовала на то, чтобы быть другой.
— Ты могла бы предупредить меня, — выдавила она разбитыми, окровавленными 
губами.
Теперь Халисстра поняла окончательно и бесповоротно, что раскрыла свои объятия 
жалкой вере Эйлистри из чувства вины. Она поклонялась слабой богине из страха. 
Халисстра была рада, что хотя бы перед смертью к ней пришла мудрость.
С Эйлистри покончено. Та часть Халисстры, что молилась Темной Деве, умерла. 
Воскресла прежняя Халисстра.
— Ты слаба, — сказала она Эйлистри.
Скрипя зубами от боли, она достала из заплечного мешка лиру и запела 
разорванными губами исцеляющую песнь баэ'квешел. Когда магия возымела действие, 
ее лицо и голова перестали болеть, раны закрылись.
Она пропела другую песнь, третью, пока тело ее не сделалось снова здоровым.
Но заклинания не способны были излечить пустоту в ее душе. Она знала, как может, 
как должна заполнить ее, — она чувствовала зов Ллос сильнее, чем когда-либо. С 
самого начала Молчания Ллос вера Халисстры колебалась, подобно маятнику, между 
Темной Девой и Паучьей Королевой. Как все маятники, этот должен был когда-нибудь 
остановиться.
Она посмотрела на черную дыру Ущелья Похитителя Душ. Души влетали в нее и 
исчезали, проглоченные горой. Халисстра знала, кто ждет ее в конце ущелья: Ллос.
И Данифай.
Она намерена была убить Данифай Йонтирр, убить без жалости. Она изгнала из 
сознания все, чему научилась у Эйлистри. В ее душе больше не было места 
симпатии, пониманию, прощению или любви. В ней осталось лишь одно — ненависть. И 
ненависть даст ей силы.
Этого было достаточно.
Она сознательно позволила прорасти семенам ее былого «я», долго дремавшим в ее 
душе. С этого момента и впредь она будет поступать так, как подобает дроу. С 
этого момента она будет беспощадна, как паук.
Халисстра опустила взгляд на свой нагрудный доспех и увидела на металле 
инкрустацию — символ Эйлистри. С помощью Лунного Клинка она выломала знак. Он 
упал нa землю, и она раздавила его башмаком, а затем направилась к Фелиани.
Эльфийка валялась на земле растерзанной кровавой грудой. Глаза ее были открыты и 
неподвижны. Губы шевелились, но из них не доносилось ни звука, кроме тяжелого 
хрипа угасающего дыхания. Дреглот выел мягкие части ее тела.
Халисстра опустилась на колени возле бывшей подруги. Миндалевидные глаза 
Фелиани, остекленевшие от боли, сумели обратиться на нее. Рука эльфийки 
дрогнула, словно пытаясь подняться и коснуться Халисстры.
Халисстра не чувствовала ничего. В душе у нее была пустота.
— Мы все меняемся с каждым мигом, — сказала она вспомнив слова, сказанные ей 
эльфийкой на вершине одного из холмов Ллос.
Тело Фелиани сотряс вздох, словно в знак согласия.
Не говоря больше ни слова, Халисстра положила руки на горло Фелиани и задушила 
эльфийку. Это заняло всего несколько мгновений.
Хвала Ллос, едва не произнесла Халисстра, вставая. Едва.
Она направилась к Ущелью Похитителя Душ вслед за потоком мертвых Ллос и вошла в 
него вместе с другими проклятыми.

По-прежнему пребывая в плотном теле Ларикаль, Громф закрыл двери храма, снял 
кольчужную рубаху и отложил щит и булаву жрицы. Они могли помешать ему творить 
заклинания.
Освободившись от ненужных вещей, он направил магическую силу в свои ладони, 
положил их на два дверных засова и повелел:
— Закройтесь.
Его магия влилась в бронзовые плиты. Теперь двери невозможно было открыть, не 
рассеяв сначала его двеомер, — непростая задача для любого из домашних магов 
Ясраены. А пространственный замок личдроу не позволит Ясраене и воинам Дирр 
пробраться в храм с помощью телепортации или иной сходной магии. Они не смогут 
войти иначе как через двери, которые Громф только что магически запер лично, или 
через окна.
Архимаг, обернувшись, осмотрел окна. На каждой стороне нефа было по четыре 
полуовальных окна, по высоте расположенных примерно посредине каменных стен. Они 
были достаточно велики, чтобы дроу легко мог пролезть в них. Громф должен был 
запечатать и их тоже.
Он достал из мантии небольшой кусочек гранита. Держа его в руке, Архимаг 
произнес заклинание и создал гранитную стену. Повинуясь его мысленной команде, 
она приняла форму стен храма и слилась с ними, заодно заполнив оконные проемы. 
То же самое он проделал с окнами на другой стене.
Храм стал похож на склеп.
Однако каменная стена могла задержать опытного мага или исполненного решимости 
воина лишь ненадолго, поэтому Громф достал из кармана мантии другой компонент, 
мешочек с алмазной пылью. Сотворив заклинания сначала в одной стороне храма, 
потом в другой, он усилил каменные стены незримыми силовыми. Ясраене и ее магам, 
чтобы войти в окна, придется преодолеть обе.
— Теперь мне хватит времени, — пробормотал Архимаг голосом Ларикаль, надеясь, 
что не ошибся.
Громф пошел по проходу и остановился примерно на полпути. Паучий голем стоял за 
алтарем, темный и грозный. Пульсирующее главное заклинание протянулось от Громфа 
к груди голема, точно пуповина. Они были связаны друг с другом, по крайней мере 
метафорически.
Громф знал големов. За века он создал их несколько штук. Лишенные разума и 
сотворенные из неорганических материалов, даже наиболее простые из них были 
устойчивы практически ко всем разновидностям магических атак.
А паучий голем вовсе не был обычным. Сделанный из отполированного гагата, он 
служил стражем филактерии личдроу. Громф не сомневался, что личдроу еще усилил 
его невосприимчивость к магии. Он знал, что уничтожить паучий голем можно лишь 
физически при помощи зачарованного оружия.
К сожалению, Громф не был особо искусным бойцом — его схватка с Нимором 
продемонстрировала это в полной мере, — но тем не менее он намеревался разрушить 
голема дергарским топором. У него есть заклинания, которые помогут ему стать 
более сильным, быстрым, выносливым и метким, но все же…
«По крайней мере, страдать будет тело Ларикаль», — подумал он, но это мало 
утешило его. Он занимает сейчас это тело, значит, он и почувствует боль.
А он уже устал от боли.
Громф снял с пояса топор и перехватил его поудобнее. Разглядывая голема, он 
достал из кармана мантии кусочек сушеной шкуры ящера и произнес заклинание, 
которое окутало его тело щитом силы — по сути дела, одев в магическую броню. 
Потом он произнес еще одно заклинание, и вокруг возникло восемь его иллюзорных 
копий. Образы двигались и перемещались — голему будет трудно различить, где 
настоящий Громф, а где иллюзия. Потом последовало заклинание, создавшее перед 
ним силовое поле размером со щит, которое будет отражать атаки. Перед всеми 
двойниками появились иллюзорные щиты.
«Почти готов», — подумал Громф.
Архимаг достал из кармана специально приготовленный корешок, пожевал его — он 
был кислым на вкус — и произнес заклинание, которое ускорило его реакцию и 
движения.
Он должен был сотворить еще одно заклинание — из свитка, — но, сделав это, он не 
сможет больше творить магию, пока его действие не окончится. Большинство магов 
терпеть не могли им пользоваться. У Громфа выбора не было.
Но сначала ему надо пробудить голема.
Он подготовил свиток и, держа его в руке, вытащил из кармана жезл, нацелил его 
на паучьего голема и выпустил сверкающий заряд магической энергии. Стрела 
ударила паука в грудь, под бульбообразной головой. Хотя она не причинила 
никакого вреда, но пробудила голема.
Гигантское каменное существо шевельнулось. Восемь его глаз вспыхнули. Лапы 
задвигались.
Громф развернул свиток и прочел одно из самых могущественных заклинаний 
трансмутации, какие только знал. Когда, он договорил последние слова, магия 
обрушилась на него, принеся с собой знание того, как использовать дергарский 
топор, и понимание того, как драться. Громф почувствовал, что кожа его 
загрубела, что он стал сильнее и намного быстрее прежнего. Свирепая ярость 
охватила его.
К тому моменту, когда заклинание полностью преобразило его, Громф не чувствовал 
ничего, кроме навязчивого желания изрубить голема на куски. Он наслаждался своей 
порожденной магией свирепостью. Новые познания, сообщенные ему заклинанием, 
вытеснили его знания о магической энергии, но это его не волновало. Он не стал 
бы творить заклинаний, даже если бы мог. Заклинания — удел слабых.
Топор в его руке казался невесомым. Громф скомкал опустевший вдруг лист 
пергамента в кулаке и одной рукой раскрутил со свистом топор над головой.
Голем уставился на него бесстрастным взглядом и перескочил через алтарь. 
Существо двигалось с проворством и ловкостью, неожиданными для такой махины. От 
его тяжести пол храма содрогался.
Громф взмахнул топором, взревел и устремился вперед по проходу.

Квентл, скрестив ноги, сидела на полу своей комнаты, молясь при свете священной 
свечи, прося о некоем откровении, которое объяснило бы ей этот абсурд.
В руке она сжимала символ Ллос, водя пальцем по его краям.
Богиня не отвечала. Паучья Королева хранила безмолвие, как до своего 
пробуждения.
При одной мысли о подобной непристойности Квентл затрясло от ярости. Змеи из ее 
плетки, лежащей рядом с ней, почуяли ее гнев и обвились вокруг нее, пытаясь 
успокоить госпожу.
Она не обратила на них внимания и поднялась, захватив с собою плеть и свечу. 
Квентл пинком распахнула дверь, покинула свои покои и, кипя от злости, зашагала 
через огромный зал Дома Бэнр. Ее ярость бежала впереди нее, как волна, расчищая 
ей путь.
Слуги при виде ее склонялись в поклоне и разбегались по соседним залам и дальним 
комнатам. От стремительных шагов кольчуга ее позвякивала, пламя свечи 
колыхалось.
Как могла Ллос выбрать другую? Квентл была — была, напомнила она себе с яростью, 
— настоятельницей Арак-Тинилита. Ллос вернула ее из мертвых.
Но Паучья Королева предпочла ее, эту шлюху, эту выскочку!
Змеи мысленно нашептывали ей слова утешения, но она не обращала внимания на их 
тихое шипение.
Ты по-прежнему Первая Сестра Дома Бэнр, — сказала К'Софра.
Квентл признавала, что это так. Но она не была больше настоятельницей 
Арак-Тинилита. Та об этом позаботилась.
Квентл знала, что плохо думать об Йор'таэ — богохульство, но не могла 
остановиться. Она предпочла бы достойную смерть позору быть изгнанной из 
Арак-Тинилита. Триль после ее возвращения относится к ней по-другому, да и все в 
Доме тоже.
Почему Ллос так низко оценила ее? После всего того, что она сделала и вынесла?
Никто не подходил больше для того, чтобы стать Йор'таэ Ллос. Никто. В 
особенности та.
Внимание Квентл привлекла паутина. Гнев ее затих, и она остановилась посреди 
коридора. В этой паутине не было ничего необычного, но ей она почему-то казалась 
имеющей особое значение.
Паутина висела в углу, натянутая между двумя завешенными гобеленами стенами, 
серебрясь в свете свечи. Она была большая.
Работа каменного паука, решила Квентл. Она видела каменных пауков размером с 
половину своей ладони.
На нитях, словно крохотные марионетки, висело несколько высосанных пещерных мух.
Она подошла к паутине, склонила голову набок и подняла повыше свечу.
Квентл разглядывала нити, размышляя о том, как они красивы в своих 
хитросплетениях. Каждая нить была залогом существования всей паутины, каждая 
нить служила определенной цели.
Каждая.
В этой паутине таился смысл, которого лишены были ее жизнь, смерть и 
воскресение.
Она внимательнее вгляделась в паутину, поводя свечой вокруг нее, но не увидела 
паука. Она легонько тронула ее пальцем, надеясь, что колебания выманят хозяина 
паутины из укрытия.
Никого. Пещерные мухи раскачивались на ниточках.
Без всякой видимой причины Квентл вдруг возненавидела паутину. Повинуясь 
импульсу, она не смогла сдержаться.
Она подняла свечу и поднесла ее пламя к паутине. Она знала, что это 
святотатство, но все равно сделала это, не в силах скрыть безумной усмешки.
Нити паутины скручивались и распадались, превращаясь в летучие струйки дыма. 
Пещерные мухи падали на пол. Разгоряченная, Квентл продолжала это до тех пор, 
пока не уничтожила все следы паутины. Она нагнулась и сожгла всех мух, одну за 
другой.
Змеи ее плетки были настолько ошеломлены, что даже не шипели.
— Госпожа? — сумела наконец выдавить К'Софра.
Квентл проигнорировала ее и зашагала прочь. Ярость ее неожиданно утихла.
ГЛАВА 16 

Едва ступив в Ущелье Похитителя Душ, Данифай потеряла Джеггреда. Только что он 
был здесь, а в следующий миг его не стало.
Она осталась одна.
Перед ней уходил вдаль узкий проход, ограниченный с обеих сторон отвесными 
каменными стенами. Над землей стелился серый туман. От холода ее тело покрылось 
гусиной кожей.
Поскольку ничего другого не оставалось, она пошла вперед. У нее было ощущение, 
будто каждый шаг ее равен нескольким лигам, а между вдохами проходят дни. Она 
спешила, ожидая, что вот-вот появится Похититель.
Прошло всего несколько мгновений, и в голове у нее зазвучал шепот, потом 
шипение, вопли боли. Она не могла понять, откуда они доносятся.
Волосы у нее встали дыбом. Она часто задышала.
Он сзади! Она точно знала это.
Она опустила моргенштерн и медленно обернулась.
Всего лишь в пяти шагах от нее призрачное змеиное тело Похитителя заполнило весь 
проход. В его пустых глазах она была ничтожной. Разинутая пасть существа могла 
бы проглотить огра целиком. Глубоко в его глотке, во внутренностях, светились 
бесчисленные души, крохотные, как детские игрушки, отчаявшиеся и страдающие, как 
жертвы палача.

Данифай отчаянно старалась собраться с духом, не выдать своего страха. Она 
знала, что это очередное испытание, проверка того, чего она стоит.
Она сжала в руке холодный янтарь священного символа.
Похититель был таким огромным, таким древним, таким ужасным…
Голову ее заполнили вопли душ. Она терпела, хотя ей хотелось проделать в черепе 
дыру.
Похититель еще шире разинул рот, дразня и искушая ее подойти поближе, проверить 
себя в поединке с тем, что он ей уготовил.
Она шагнула вперед на налившихся свинцовой тяжестью ногах, но, сделав всего два 
шага, остановилась.
Данифай поманила существо к себе и обольстительным шепотом позвала:
— Иди ко мне.
Похититель не колебался. Разинув пасть, он с ужасающей быстротой устремился к 
ней. Она крепилась, даже когда оказалась у него в глотке.
Тысячи бормочущих голосов, испуганных, безнадежных, — голосов плененных душ — 
зазвенели у нее в ушах, заполнили все ее существо.

Ее вопль присоединился к их крикам.
Аниваль, Первая Дочь Верховной Матери Дома Аграч-Дирр, смотрела с высокой стены, 
как воины Хорларрин строятся, готовясь к очередной атаке. Разглядеть eй 
удавалось немного. Размещенные в стратегически важных местах, сферы магической 
тьмы скрывали большую часть происходящего. Из-за рва доносились выкрики команд и 
звон металла. Стоящий рядом с ней Урган, покрыты шрамами Мастер Оружия Дома 
Аграч-Дирр, сказал:
— Не пройдет и часа, как начнется атака, госпожа Аниваль.
Аниваль кивнула. Ладони ее лежали на рукоятях двух легких зачарованных палиц, 
висящих у нее на поясе. Каждая была увенчана стилизованным изображением паука.
— Время выбрано не случайно, — бросила она, но не стала объяснять свои слова.
Она полагала, что эта атака затеяна для того, чтобы помочь Архимагу. Его 
союзники наверняка знали, что Верховной Матери стало известно о его обмане.
Аниваль окинула взглядом стены из адамантина и камня. Они стоят уже тысячелетия. 
Ведь не могут же они пасть теперь?!
Воины Дирр выстроились на стенах, и по их суровым лицам Аниваль видела, что все 
они чувствуют приближение атаки. По рядам пробегал напряженный шепот.
— Мы выстоим, — сказала Аниваль, скорее себе, чем Ургану.
— Выстоим, — отозвался Мастер Оружия.
Аниваль показалось, что она расслышала в его голосе сомнение, но она не стала 
обращать на это внимания. Жрица размышляла, должна ли она надеяться на победу 
или на неудачу своей матери в ее попытке остановить Архимага. Если Верховная 
Мать будет мертва, а филактерия личдроу уничтожена, Аниваль, возможно — 
возможно! — удастся положить конец осаде.
Но сначала она должна удержать эти стены, причем удержать без вроков и без магов 
Дома.
Запели боевые трубы Хорларрин.
— Началось, — сказал Урган.

Каждая из передних лап паучьего голема оканчивалась острым гагатовым когтем 
длиной с короткий меч. Его мандибулы были утыканы зубами величиной с руку 
Громфа.
Громфу было на это наплевать. Преображенный силой магии в опытного воина, он 
кинулся навстречу голему, обеими руками высоко вскинув топор.
Когда он приблизился, голем припал к полу и проворно выбросил вперед два когтя. 
Предвидев это, Громф увернулся и частично отбил удар топором. Другой коготь 
вонзился в одно из подобий мага, пронзил его, и иллюзия с хлопком исчезла.
Воспользовавшись энергией вращения, чтобы добавить дополнительную силу замаху, 
Громф подскочил к голему, ударил дергарским топором и отколол кусок гагата от 
груди монстра. Благодаря дарованной заклинанием скорости он тут же нанес еще 
один удар и рассек одну из лап.
Паук отпрыгнул назад, раздавив своей тяжестью скамьи, и выбросил в сторону 
Громфа коготь, потом другой. Громф нырял и уворачивался, пытаясь снова 
подобраться поближе. Исчезли еще две иллюзии. Монстр перемещался с потрясающей 
быстротой, несмотря на свой вес.
Некоторое время они двигались по кругу в нескольких шагах друг от друга. Голем 
наступал на скамьи, круша камень, гипнотически покачивая педипальпами. При 
каждом шаге когти его цокали по полу.
Громф следил за ним, проворно поворачиваясь следом.
Мощный удар в двери храма заставил Громфа повернуть голову. Кто-то пытался 
пробиться через его запирающее заклинание. Ясраена нашла его.
Видя, что он отвлекся, голем прыгнул вперед, на ходу сбивая скамьи. Громф нырнул 
вбок и откатился. Когти вонзились в камень вокруг него — один, другой, третий, — 
и три иллюзии исчезли одна за другой. Коготь зацепил его плечо. Показалась 
кровь. Кольцо Громфа принялось врачевать рану.
Громф прыжком вскочил на ноги и встретил страш ный коготь ударом топора. Лезвие 
отсекло одну из лап голема, и кусок гагата размером с руку огра врезался в 
ближайшую скамью.
Снова удар в дверь. Заклинание выдержало, но времени у Громфа оставалось мало.
Уклонившись от одного взмаха когтем, потом от другого, он стремительно подскочил 
к голему и рубанул топором по голове. Ему удалось отколоть от нее кусок гагата, 
но существо отпрянуло, опрокидывая скамьи. Громф усилил натиск, но в ответ на 
это голем выпустил облако черного тумана.
Кислота, понял Громф, но поделать ничего не мог. Личная охранительная магия, 
которая защитила бы его собственное тело, на Ларикаль не распространялась. Кожу 
его обожгло мучительной болью. Не защищенные магией одежды растворились — к 
счастью, это не относилось к мантии, в которой он держал важнейшие компоненты, — 
и его обнаженное тело горело и покрывалось волдырями, а туман разъедал его 
плоть. Камни пола и ближайшие скамьи дымились и становились ноздреватыми. Облако 
рассеялось, наполнив воздух едкой вонью.
Громф скрипнул зубами от боли, перескочил через изъеденную кислотой скамью и 
отрубил голему лапу. Еще одну.
Существо ответило целым градом ударов когтями, заставив Громфа отступить и 
уничтожив все его иллюзии до одной.
Кожа Громфа сочилась кровью и гноем. Он дышал часто и неровно. Боль замедляла 
его движения. Архимаг знал, что если этот голем такой же, как другие, то вскоре 
он снова сможет выдохнуть кислоту. Ему лишь надо накопить побольше едкой 
субстанции в своем зачарованном теле, а Громф сомневался, что сумеет пережить 
второе купание в кислоте. Он должен уничтожить голема до этого.
Он отбил очередной удар когтя, замахнулся боевым топором и…
Удар голема пришелся ему прямо в грудь. Лишь магический силовой щит и чары, 
наложенные на доспех, не позволили когтю проткнуть его насквозь. И все же сила 
удара отбросила его назад. Он пошатнулся, взмахнул руками, запнулся об остатки 
разбитой скамьи и упал навзничь.
Паук метнулся к нему, круша остатки скамьи. Мандибулы его широко раскрылись, 
педипальпы потянулись к Громфу. Архимаг отчаянно отмахнулся топором откатился и 
попытался вскочить. Коготь полоснул его по горлу, но силовой щит остановил удар, 
хотя Громф вновь не смог удержаться на ногах.
Он отполз назад, поднялся и, защищаясь, взмахнул топором. Голем теснил его, 
подобрался совсем близко и щелкнул зубами. Укус пришелся на плащ Громфа и 
заставил Архимага потерять равновесие. Удар когтя швырнул Архимага на 
четвереньки, и он едва не выронил топор.
Громф отступил и нанес скользящий удар по голове существа, как раз повыше глаз. 
Брызнули осколки гагата, и голем попятился, угрожающе размахивая педипальпами. 
Громф поднялся на ноги и тоже немного отступил назад.
Громф тяжело дышал. Он понимал, что не может терять времени. Скоро голем снова 
накопит кислоту и дохнет ею. Ясраена и ее маги найдут способ прорваться в храм.
Прожилка главного заклинания тянулась из живота голема, будто какая-то 
гротескная кишка. Громф знал, что на конце ее, внутри тела голема, находится 
филактерия. Надо усилить натиск.
Он попятился к алтарю, держа топор наготове. Паук последовал за ним, перелезая 
через разломанные и залитые кислотой скамьи.
Громф сделал вид, что оступился, и паук бросился на него. Архимаг нырнул в 
сторону, в одно мгновение вскочил на ноги и нанес страшный удар, начисто отрубив 
еще одну лапу голема.
Голем замахнулся на него другой лапой, пытаясь развернуться к нему, — удар этот 
ранил Архимага в бедро, но Громф проскочил между двумя оставшимися лапами и 
принялся отчаянно рубить топором. Осколки голема разлетались во все стороны.
На Громфа обрушился очередной удар, от которого у него затрещали ребра и вышибло 
воздух из легких, но Архимаг не прекращал атаки. Лодыжка Громфа оказалась под 
тушей голема. Раздался хруст.
Из глаз Громфа посыпались искры. Ногу пронзила боль. Крича, брызжа слюной, он 
продолжал рубить. Его топор поднимался и падал, поднимался и падал. Куски голема 
валялись по всему храму, словно обломки кораблекрушения на берегу Темного озера.
Через какое-то время до Громфа стало доходить, что паучий голем больше не 
шевелится. Охваченный навеянной магией свирепостью, он рубанул его еще несколько 
раз, прежде чем успокоился.
Когда он пришел в себя, то едва не потерял сознание от боли. Перед ним лежала 
туша голема, разбитая и растрескавшаяся. Эта туша придавила ему ногу. Обломки 
голема валялись посреди переломанных скамей.
На двойные двери храма обрушился очередной удар, от которого содрогнулось все 
здание. Ясраена и ее маги все еще не могли преодолеть запирающее заклинание 
Громфа. Дальше они будут пробовать окна.
Осторожно, шипя от боли, действуя дергарским топором как рычагом, Громф 
приподнял тело голема и вьтащил из-под него ногу. Кость заскрежетала о кость, и 
от боли Архимаг извергнул из желудка остатки грибов, съеденных им еще в своем 
кабинете. Он не стал осматривать перелом. Его кольцо залечивало раны, но слишком 
медленно. Громф полез в карман мантии — ее магия защитила его от ядовитого 
дыхания голема — и достал два пузырька с исцеляющими снадобьями, обычно 
служившими ему в качестве материальных компонентов заклинаний. Он сорвал зубами 
пробки и осушил пузырьки с теплой жидкостью один за другим.
Его лодыжка срослась, раны на бедре и плече затянулись. Исчезла даже большая 
часть кислотных ожогов.
Архимаг вздохнул, попробовал ногу, решил, что с ней все в порядке, и забрался на 
тушу голема. Там он встал поустойчивее над тем местом, где в тело голема уходила 
линия главного заклинания, высоко поднял топор и начал рубить.
С каждым взмахом топора Громф испытывал все большее и большее нетерпение, а свет 
двеомера филактерии сиял у него перед глазами все ярче и ярче.
После десятка ударов топором в груди голема открылась полость. Громф 
остановился, обливаясь потом, и заглянул внутрь.
Там, паря в воздухе, подсоединенная к кровеносному сосуду главного заклинания, 
мерцала красным светом сфера величиной с кулак.
Вот она сделалась желтой. Зеленой. Фиолетовой.
Громф смотрел, как она прошла через семь цветов радуги и начала все сначала. 
Даже издалека он понял, что это такое, — призматическая сфера. Цвета были 
наложены один на другой, образуя сферы внутри сфер, словно чешуи на грибе 
чешуйчатке. Должно быть, личдроу отыскал способ сделать призматическую сферу 
постоянной. Он поместил внутрь нее свою филактерию, а все вместе — внутрь 
специально созданного голема.
Громф знал, как справиться с призматической сферой. Определенные заклинания 
убирают определенные цвета. Прикоснуться к какому-либо из цветов, не уничтожив 
его, значило получить повреждения или погибнуть. Он должен был поочередно 
уничтожить все цвета, чтобы добраться до спрятанной под ними филактерии.
На это нужно время. А времени у него нет. Кроме того, Громф столкнулся с еще 
одной проблемой.
Трансформирующее заклинание превратило его в воина, но изменило его мозг. Та 
часть сознания, с помощью которой он прибегал к магической энергии, временно 
бездействовала. Он знал, что может творить заклинания, но не знал как.
Он не мог остановить действие трансформирующего заклинания, пока не придет его 
срок. Лишь после этого он сможет достать сферу.
Над его головой часть магической каменной стены, запечатавшей окна храма, 
рассыпалась, сокрушенная каким-то заклинанием одного из магов Ясраены. По полу 
храма застучали камни.
Теперь Громфа и обитателей Аграч-Дирр разделяла лишь силовая стена.
Времени у него практически не осталось.
Какой-то скрежет заставил его обернуться. От увиденного внутри его все сжалось.
Каждый кусочек, отрубленный им от голема, — ноги, осколок груди, коготь, кусок 
брюха, — трещал и разваливался на части. Из каждого обломка вырастали восемь лап 
и пара мандибул. Десятки осколков, валяющихся по всему храму, оживали, словно 
отпочковавшись от главного голема. Бой был еще не окончен.
В десятый раз за последний час Громф проклял личдроу.

Данифай смотрела в крохотное, лишенное стекол окно своей мансарды в Браэруне. 
Красное сияние Нарбондели прошло две трети пути от подножия к вершине. День 
клонился к вечеру.
Данифай давно потеряла счет времени. Для нее один день был похож на другой, часы 
тянулись один за другим.
Ей было легче считать время не по Нарбондели, а по трупам. Трупов было уже 
тридцать шесть с того дня, как Ллос избрала ее — Данифай даже мысленно не хотела 
называть ее по имени — своей Йор'тпаэ.
Хотя Данифай никогда не бывала в Мензоберранзане до того, как Ллос избрала свою 
Йор'таэ, но она смогла хорошо узнать его. И возненавидеть.
Справа, вдалеке, на другой стороне Мензоберранзанской пещеры, Данифай видела 
гигантские ступени грандиозной лестницы, ведущей в Брешскую крепость. Она могла 
разглядеть ее с такого расстояния лишь благодаря чудовищным размерам и 
фиолетовым волшебным огням, подсвечивавшим ее ступени. Наверху лестницы, на 
высоком плато — невидимый ей отсюда, — стоял величайший из храмов Ллос, 
Арак-Тинилит, средоточие веры Паучьей Королевы. Нога Данифай никогда не ступала 
в него и никогда не ступит.
В Арак-Тинилите правит та сука, Йор'таэ Ллос.
Ярость по-прежнему клокотала в Данифай, бесконечная ненависть к Йор'таэ. Она 
вымещала ее на приходящих к ней мужчинах.
Данифай выстроила свой собственный храм Ллос, свой Арак-Тинилит: крохотную 
вонючую мансарду в дебрях Браэруна. Здесь она сплела свою паутину и питалась 
кровью своих жертв во имя Ллос.
Она высунулась в окно — на шее ее по-прежнему висел священный символ, янтарь, 
весь в пятнах жира и копоти, — и сверху оглядела улицу. Наркоманы с ввалившимися 
глазами рыскали по переулкам, точно сонные призраки. Ее коллеги-проститутки 
околачивались у дверей, приставая ко всем проходящим мимо.
Группы отвратительных орков и бугберов жадно поглядывали на падших женщин-дроу. 
Данифай видела, как проститутки заодно с телом продают и свое достоинство. Но не 
она. Она продолжала служить Паучьей Королеве и будет служить всегда, несмотря на 
Йор'таэ.
Улица была покрыта толстым слоем нечистот и отбросов. «Вонючий Квартал» — так 
называли это место, и поделом. Весь Браэрун представлялся Данифай одной сточной 
канавой, из которой ей не выбраться.
Она не позволит Данифай сделать это.
В окно долетел аромат свежеопустошенных ночных горшков, заставив Данифай 
наморщить нос. Это движение далось ей с трудом из-за грубых шрамов, 
изуродовавших левую сторону лица. Мысль о собственном уродстве вызвала в ее душе 
новую вспышку гнева. Как бы она хотела, чтобы ярость ее могла перенестись по 
воздуху через всю пещеру прямиком в Брешскую крепость.
Она давным-давно бросила попытки скрыть свои шрамы. Они стали частью ее, такой 
же, как ее вера, как ее ненависть.
После того как Ллос сделала свой выбор, возрождение Паучьей Королевы завершилось 
и Йор'таэ с триумфом возвратилась в Мензоберранзан, Данифай пообещала, что для 
Паучьей Королевы и ее слуг начнется новая эпоха.
Но не для всех слуг.
Йор'таэ наказала Данифай за ее самонадеянность, заставив жить без Дома, лишив 
почти всего, что ей принадлежало, изуродовав ее, не позволив ей умереть 
достойной смертью.
Даже сама Ллос, казалось, отвернулась от Данифай. Богиня больше не даровала 
бывшей рабыне заклинания, вместо этого непрестанно преследовала ее в снах. Во 
сне Данифай являлись видения восьми пауков, восьми тел с клыками, лапами, 
глазами и ядом.
Несмотря на все это, Данифай отказывалась признать себя вероотступницей. Она 
продолжала молиться Ллос, хотя паства ее храма и состояла из нее одной.
Нищая и искалеченная, она продавала свое тело мужчинам, чтобы заработать на 
хлеб. Хотя Йор'таэ изуродовала ее лицо, мужчины по-прежнему вожделели ее тела и 
готовы были платить за то, чтобы попользоваться им. Данифай ненавидела их 
прикосновения, хотя и создавала у них ощущение, будто покорна им, но тем не 
менее делала то, что было нужно, чтобы выжить, — как любая настоящая паучиха.
Йор'таэ смеялась, обрекая Данифай на эту убогую жизнь, полагая, что нищета 
сделает ее слабой. Но Данифай была живуча, как все пауки, и эти испытания были 
лишь частью долгой череды иных испытаний. Она сможет пережить и переживет их. 
Она станет сильнее. Ее не сломать, не сломать никогда.
Если Данифай и извлекла какой-нибудь урок из служения Ллос, из своей жизни в 
качестве рабыни Халисстры Меларн, так это то, что вся жизнь — это испытание. 
Всегда. Сильные преследуют слабых, а слабые страдают и гибнут. И больше ничего.
И хотя Данифай не стала Йор'таэ, она отказывалась быть слабой.
Она слезла с подоконника, повернулась и оглядела свою скудно обставленную 
мансарду. Данифай предпочитала думать о ней как о своей паутине, скромной 
паутине, как у «черной вдовы», в центре которой затаился страшный хищник.
Застланная грязными одеялами койка из грибной древесины стояла у ближней стены. 
Каждый день Данифай выносила простыни на берег Темного озера, чтобы постирать их 
— ежедневное занятие, давно ставшее значимым, будто религиозный ритуал, — но 
запах пота и секса не исчезал. Она спала на полу, не желая отдыхать на кровати, 
которую делила с мужчинами. На табурете возле кровати стояла глиняная масляная 
лампа, крохотное пламя которой гасло в спертом воздухе. В углу расположился 
каменный стул, на который она вешала свою немногочисленную одежду. Ночной горшок 
и умывальник разместились у противоположной стены.
У Данифай не осталось ничего ценного, кроме ее веры, ее священного символа и 
настойки черного корня, склянку с которой она хранила в поясе. Она пополняла ее 
запас раз в сорок дней, отдаваясь старому аптекарю-полудроу, работающему на 
базаре. Сама она давно выработала в себе невосприимчивость к яду, принимая его 
понемножку.
Она знала, что пала очень низко, намного ниже, чем когда была пленницей. Но она 
не желала отказываться от своей веры. Большинство считало ее не более чем 
спятившей шлюхой или бывшей ведьмой, страдающей манией величия. Но она не была 
ни тем, ни другим. Она была паучихой и проходила испытание, не больше и не 
меньше.
Она не оправдала ожиданий Ллос на Дне Дьявольской Паутины — вот почему она не 
стала Йор'таэ, — но она искупит свой грех и снова увидит однажды одобрение в 
восьми глазах Паучьей Королевы.
А тем временем Данифай убивала во имя Ллос. Каждый восьмой клиент, приходящий к 
ней в мансарду, становился ее жертвой. Пусть Паучья Королева и не отвечала на ее 
молитвы, но Данифай тем не менее продолжала приносить ей жертвы.
Она избавлялась от трупов, продавая их пожилому дроу, владельцу грибной фермы. 
Жертвы Данифай оканчивали свой путь в качестве удобрения на грибных плантациях 
Донигартена.
«Слабые становятся кормом для сильных», — подумала она, и улыбка осветила ее 
изуродованное лицо.
Стук в дверь заставил ее обернуться.
— Эй, Фа! — окликнул из-за двери заплетающийся голос. — Открой. Я хочу 
полакомиться твоим телом.
Данифай узнала этот голос. Хиган, второй сын разорившегося торговца. От него 
вечно разит солеными грибами и крепким вином.
— Подожди минутку, — ответила Данифай, и мужчина подчинился.
Хиган был номером восемь.
Данифай достала из пояса склянку с настойкой черного корня, обмакнула в нее 
палец и провела им по губам. Надев на лицо улыбку, она открыла дверь.
За дверью стоял Хиган, белые волосы растрепаны грязная рубаха полурасстегнута. 
Данифай была выше мужчины на две ладони. Она посмотрела на его слезящиеся 
красные глаза и подумала: «Ты один из слабых».
— Привет, Фа, — бросил он, жадно уставившись на ее груди, прикрытые лишь ветхой 
сорочкой. — Ну разве мы не прекрасная пара?
Он позвенел кошельком с монетами у нее перед носом.
Данифай сгребла монеты и хлопнула его по лицу. Он улыбнулся, несмотря на 
кровоточащую губу, подхватил ее на руки и прижался губами к ее губам. Дыхание 
его было зловонным, его возбужденное мычание — отвратительным. Она терпела, 
зная, что с каждым поцелуем он все глубже увязает в ее паутине.
Данифай позволила ему отвести себя к кровати. Он попытался уложить ее на койку, 
но она, пользуясь тем, что была сильнее, вывернулась и вместо этого заставила 
его лечь снизу. Он пьяно ухмыльнулся, бормоча какие-то жалкие нежности.
Она раздвинула его ноги, и он в возбуждении облизнул губы. Его руки теребили ее 
юбку, ее пояс, и по его движениям она понимала, что мозг его затуманен не только 
крепким вином. Его рука скользнула по пузырьку с черным корнем и даже не 
остановилась, настолько ему не терпелось добраться до ее кожи.
Улыбаясь ему в лицо, она дразнила его, считая до тридцати, — пока вожделение на 
его лице не сменилось недоумением, потом тревогой.
— Что со мной такое? — сказал он невнятно и хрипло. — Что ты со мной сделала, 
шлюха?
Он попытался оттолкнуть ее, но снадобье уже подействовало. Силы покинули его, и 
он сумел лишь схватить ее за плечи. В считаные мгновения он оказался полностью 
парализованным и мог лишь с ужасом смотреть на нее.
Данифай холодно взглянула на него, продолжая улыбаться, и начала выпевать 
заклинание. Ее голос взывал к Ллос, предлагая смерть мужчины ради удовольствия 
богини. Окончив молитву, она положила ладони ему на горло и задушила его.
Он умирал, выпучив глаза и влажно хрипя.
— Ты слаб, — прошептала она ему на ухо. — А я — паучиха.
ГЛАВА 17 

Змея зашипела снова и, извиваясь, заскользила к ней. При каждом движении 
существа души вопили от боли и страха.
При виде светящихся душ Халисстре на миг пришло в голову, нет ли среди запертых 
внутри твари Рилда. Она решила, что ей нет до этого дела, и шагнула вперед.
Она зарычала, вскинула Лунный Клинок и ринулась навстречу змее.
Халисстра ступила в Ущелье Похитителя Душ и почувствовала, как тело ее 
растягивается в пространстве и во времени. Она стиснула зубы и заставила себя 
идти вперед. К горлу подкатила тошнота, но она подавила ее.
Впереди и позади нее тянулся узкий проход. По обе стороны вздымались отвесные 
стены. Лодыжки ее окутывал туман.
Этот туман шипел и кричал на нее. Халисстра сжала Лунный Клинок. Она была не 
одна и знала это.
— Убирайся, — произнесла она тихо и угрожающе.
Туман впереди закружился, и из него возникла огромная змея, чьему телу не было 
конца. Черные пустые глаза заглянули Халисстре в душу и пригвоздили ее к месту. 
Змея разинула пасть и зашипела. От этого звука между ног у Халисстры стало 
мокро.
Глубоко внутри змеи копошились миллионы крохотных полупереваренных падших душ. 
Их исполненные отчаяния и ужаса вопли обрушились на Халисстру. Она пыталась 
крепиться. В них она увидела свою собственную судьбу — она тоже была падшей 
душой, Но вместо безнадежности в ней проснулся гнев.
— Выходи на бой, — сказала она, и не знала, обращается ли к существу или же к 
кому-то еще.

Миниатюрные големы всем скопом кинулись на Громфа. Трансмутация, давшая Архимагу 
возможность сражаться, не позволяла ему сотворить какое-нибудь заклинание, чтобы 
остановить их, и он решил не покидать своего места на туше главного голема, над 
призматической сферой.
Мелкие твари карабкались и запрыгивали на тело голема, пытаясь добраться до 
Громфа, их было штук тридцать-сорок. Архимаг взревел и взмахнул топором.
На спину ему запрыгнул паучий голем, потом второй, и оба впились в его плоть. 
Другие карабкались по его ногам, подбираясь к груди. Заклинание брони отражало 
некоторые укусы, но не все, и он снова и снова охал от боли.
Он схватил одну из тварей за лапу, швырнул на тушу голема и разрубил топором. 
Потом он так же разрубил второго, третьего, все время ожидая, когда же закончит 
действовать заклинание трансформации, чтобы он мог заняться главным — 
призматической сферой.
К его ужасу, зарубленные им маленькие големы рассыпались на еще более мелкие 
осколки и в пять секунд все они отрастили себе по восемь лап и снова кинулись на 
него.
Он выругался, отбиваясь от пауков, которых становилось все больше и больше. При 
каждом его ударе мелкие твари рассыпались на части, и каждая превращалась в 
нового, еще более мелкого паучьего голема. Один убитый порождал пять новых.
Его окружала копошащаяся масса големов. Они лезли на него со всех сторон, толпа 
бесстрашных, безжалостных убийц. В конце концов он перестал кромсать их топором 
и принялся сбрасывать или спихивать ногами с тела главного голема. Но от этого 
было мало толку, и в считаные мгновения маленькие големы так плотно облепили 
его, что он едва мог двигаться под их тяжестью.
Громф попытался левитировать при помощи броши Дома Бэнр, но големы были слишком 
тяжелыми. Он не смог подняться в воздух.
Их зубы и когти пробивали его защитные заклинания и впивались в тело. Он вопил 
от ярости, боли и досады. Его кольцо изо всех сил старалось исцелять раны, 
нанесенные пауками, но их было слишком много. Вместо каждой твари, которую Громф 
сбрасывал с себя или спихивал с тела голема, появлялись три новые. Он стряхивал 
их со своих рук, отрывал от лица, отшвыривал их ногами. Его терзала мучительная 
боль. Сражаясь, он рычал. Если бы не регенеративная магия кольца, он был бы уже 
мертв.
Окончание действия трансформирующего заклинания обрушилось на него внезапно, 
словно удар плети.
Знания разом вернулись к Громфу. Физическая сила покинула его, и он осел под 
тяжестью големов. Умение драться — все эти вращения, уловки и прыжки — стерлись 
из памяти, будто полузабытый сон. Привычное магическое знание — необходимые 
жесты, смеси компонентов, язык — заполнило его мозг.
Громф снова был самим собой, и он был на грани смерти. На теле его были сотни 
ран. Мантия промокла от крови. Теоретически он опять мог творить заклинания, но 
боль была слишком сильна.
Быстро соображая, Архимаг сделал единственное, что мог сделать. Он спрыгнул с 
голема и покатился по полу. От удара многие пауки посыпались с него. Он 
прибегнул к силе броши и поднялся в воздух вместе с теми немногими, кто 
удержался.
Громф стряхнул с себя трех оставшихся големов и повис в воздухе, задыхаясь и 
истекая кровью.
Тысячи глаз внизу уставились на него, щелкали крохотные мандибулы, шевелились 
маленькие педипальпы. Брошь позволяла ему перемещаться лишь по вертикали, 
поэтому он достал перышко — магический компонент, добыть который в Подземье 
стоило ему больших трудов, — и произнес заклинание полета. Окончив его, он 
поплыл вправо.
Пауки, как один, последовали за ним, не отрывая от него глаз. В голову ему 
пришла идея…
Шипение, донесшееся откуда-то сзади и сверху, заставило Громфа обернуться. По 
воздвигнутой им силовой стене растекались зеленые прожилки магической энергии. 
Маги Дирр пытались уничтожить ее, но их первая попытка провалилась.
Громфу нужно было спешить. Он снова полетел вправо, уводя массу големов от тела 
их поверженного родителя. Архимаг достал из кармана кусочек магнитного 
железняка, имеющий форму пальца, конец которого был покрыт железной стружкой.
Зависнув над роем големов, он произнес могущественное заклинание. Когда он 
закончил его, опилки переместились с одного конца камня на другой — и внутри 
цилиндрического участка пространства от пола до потолка, в котором оказались 
Громф и все паучьи големы, верх стал низом.
Благодаря заклинанию полета Громф просто изменил положение, перевернулся и 
остался висеть в воздухе. Големы же полетели на потолок, словно попадали вдруг с 
обрыва. Громф уворачивался от пролетающих мимо него тварей. Две штуки уцепились 
за него, но он стряхнул их с себя, и они тоже полетели вверх. Все они ударялись 
о потолок, но это не причиняло им особого вреда.
Когда весь рой оказался на потолке вместо пола Громф произнес магические слова, 
создав еще одну силовую стену, и окружил ею тот кусок пространства, в котором он 
изменил направление действия гравитации. Големы не смогут выбраться из него и 
спуститься на пол. Они отрезаны от него.
Громф не позволил себе тратить время на то, чтобы упиваться победой. Он 
спустился вниз, вновь перевернувшись, когда покинул зону действия своего 
заклинания, приземлился на тело главного голема и уставился на призматическую 
сферу, на извилистую нить главного заклинания, исчезающую в ней. Он мог бы 
использовать одно из самых могущественных своих заклинаний, чтобы уничтожить ее 
магию, но это означало также уничтожить всю магию в храме вообще, привести в 
действие главное защитное заклинание, выпустить на свободу големов, вернуться в 
свое прежнее тело и убрать все силовые стены.
Вместо этого он уничтожит сферу, последовательно применяя специфические 
заклинания. Каждый из семи цветов сферы исчезнет после того, как исчезнет 
уничтоженный соответствующим заклинанием цветной слой защиты.
Громф мысленно перебрал заклинания, которые понадобятся ему, чтобы убрать слои 
сферы. Для некоторых понадобятся материальные компоненты. Он полез по карманам и 
достал все необходимое: крошечный стеклянный конус, кусок железняка и щепотку 
сушеных грибных спор.
Он вгляделся в поочередно меняющую цвета призму. Он должен будет убирать цвета в 
той же последовательности, начиная с красного и заканчивая фиолетовым. Главное 
защитное заклинание могло потенциально осложнить дело, но у Громфа не было 
времени, чтобы беспокоиться на этот счет.
Он приготовился.
Сфера сделалась красной. Громф прочел заклинание, поднес к губам стеклянный 
конус и выдул струю студеного холода, укрывшего пол толщей льда. Призматическая 
сфера вмерзла в лед. Громф коснулся ее пальцем, и красный слой рассыпался на 
части и исчез, обнажив оранжевый.
Новый удар по силовой стене. Свирепое щелканье големов под потолком. Громф 
оставил и то и другое без внимания.
Он произнес очередную последовательность магических слов и вызвал мощный порыв 
ветра. Магия заклинания хлестнула его по лицу его же волосами и сорвала со сферы 
оранжевый слой, который тут же исчез. Под ним оказался желтый.
Громф взял кусок железняка, собрал с пола немного пыли и произнес то же 
заклинание, при помощи которого дезинтегрировал Геремиса. Заклинание уничтожило 
желтый слой, обнажив зеленый.
Громф услышал голоса за окном. Завизжало какое-то могучее и свирепое существо.
Должно быть, Ясраена притащила вроков, подумал он, вспомнив демонов в измененном 
обличье, стоявших на стенах.
Он взял грибные споры и вслух произнес заклинание, которое обычно применялось 
для того, чтобы делать проходы в стенах. Сейчас же магия пробуравила в зеленом 
слое крохотную дыру, которая быстро увеличивалась, пока не поглотила весь слой. 
Перед Громфом предстал голубой слой.
Еще немного.
Вроки завизжали снова.
Он прошептал простенькое заклинание, указал пальцем и выпустил стрелу магической 
энергии. Она ударила в голубой слой, и он исчез, оставив после себя синий.
Он почти у цели.
Наверху сзади очередной удар сокрушил силовую стену. О ее падении возвестили 
снопы искр. За окнами раздались победные вопли. Прерывать работу над сферой, 
чтобы соорудить новую защиту, Громф не мог.
Взглянув на очередной слой, он закрыл глаза и произнес следующее заклинание. 
Когда оно подействовало храм озарился светом, ярким, как солнце Верхнего Мира. 
Глаза Громфа, хоть и прикрытые веками, заслезились.
Из-за окна послышались испуганные крики. Воинам Дома Дирр свет понравился не 
больше, чем Громфу.
Заклинание темноты быстро покончило со светом, но дело было сделано. Свет 
уничтожил синий слой. Остался лишь один — фиолетовый.
Громф выговорил заклинание, которое использовал за последние часы столько раз, — 
заклинание, уничтожающее всю другую магию. Когда он произнес последнее слово, 
фиолетовый слой исчез. Громф затаил дыхание.
Перед ним, не защищенная ничем, кроме обвившейся вокруг нее нити главного 
заклинания, лежала филактерия личдроу. Она сияла в его настроенных на восприятие 
магии глазах так ярко, что Архимагу снова пришлось сморгнуть слезы.
Филактерия была похожа на сверкающий, величиной с кулак бельжурил, твердый 
зеленый драгоценный камень. Его сплошь покрывали руны.
Громф знал, что внутри его находится сама сущность личдроу.
Архимаг поднял дергарский топор. Удар этого топора не просто уничтожит камень, 
он поглотит душу личдроу. Думать об этом было приятно.
Позади него вроки ворвались через окно в храм. Громф оглянулся. Теперь демоны 
были в своем природном обличье: мускулистые гигантские двуногие грифы. Ноги их 
оканчивались страшными когтями, на отвратительных лицах торчали хищные клювы. От 
их огромных крыльев разило падалью.
— Она здесь! — прокричали они в окно, и Громф услышал снаружи взволнованные 
возгласы.
В окне появилась Ясраена, она влетела внутрь и опустилась на подоконник. 
Мгновение она ошеломленно смотрела вниз, на разгромленный храм и на Громфа — он 
все еще был в теле ее дочери, — но недоумение на ее лице быстро сменилось 
яростью. Она поняла, кто перед нею. — Архимаг! — вскричала она. Громф улыбнулся 
ей и занес топор. Вроки устремились к нему, стремительные, будто стрелы, широко 
разинув клювы и вопя. Ясраена выкрикивала заклинание.
— Прощай, Дирр, — сказал они обрушил топор на бельжурил.
Драгоценный камень разлетелся на бесчисленное множество сверкающих осколков, 
выпустив облачко зловонного дыма. Где-то в глубине сознания Громфа послышался 
далекий, невнятный вой, и топор дернулся в его руках. Душа личдроу устремилась в 
металл. Топор раскалился, задрожал и выпустил на волю души, захваченные топором 
прежде. Около двух десятков призраков вылетели из обуха топора, радуясь 
неожиданной свободе, и растворились в воздухе. Отныне и впредь в этом топоре 
будет обитать один лишь личдроу.
— Нет! — завопила Ясраена и потеряла нить своего заклинания.
Линия главного защитного заклинания вспыхнула ярким оранжевым светом.
Прежде чем Громф успел понять значение этой перемены, прежде чем он успел 
повернуться навстречу налетающим врокам, храм сотрясла дрожь, и весь Дом Дирр 
содрогнулся тоже. От толчка Громф свалился с останков голема, и вроки с воплями 
пронеслись над его головой. Торопясь изо всех сил, Громф произнес одно из самых 
своих могущественных заклинаний. Время остановилось для всех, кроме него. 
Наступила тишина. Движение застыло.
Вроки с разинутыми клювами зависли в воздухе Ясраена стояла в окне, замерев на 
полуслове очередного заклинания.
Громф разглядывал линию главного заклинания. Доселе прямая, теперь она раздулась 
огромным пузырем силы как раз в месте пересечения с порогом храма.
Громф сразу понял, что произошло. Он сотворил несколько заклинаний, чтобы 
утвердиться в своих догадках. Увидев результат, он едва не рассмеялся.
Борьба с личдроу еще не окончена. И похоже, лич в конце концов сумеет-таки 
отомстить.
Главное заклинание восстанавливало защиту за Громфом не затем, чтобы помешать 
пройти кому-нибудь еще, но для того, чтобы сберечь источники силы для своей 
истинной цели. Уничтожение филактерии приводило в действие последнее заклинание 
лича, цепную реакцию, основанную на восстановленных защитных заклятиях.
Сила пробежит по всей линии главного заклинания, по пути вбирая в себя энергию 
магической сети. Дойдя до начала сети, она устремится обратно к своему источнику 
— к месту, где хранилась филактерия, к храму, — неся в себе всю собранную силу 
магической защиты.
Взрыв будет чудовищным, возможно, он даже сровняет с землей всю сталагмитовую 
крепость Дома Аграч-Дирр.
Бежать Громф не мог. Пространственный замок блокировал магические перемещения, а 
своим ходом ему нипочем не успеть выбраться из крепости.
Личдроу позаботился о том, чтобы уйти в небытие не в одиночестве.
— Отличная работа, — сказал Громф топору, хотя и знал, что лич его не услышит.
Архимаг улыбнулся, подумав, что все повторяется. Он уничтожил тело личдроу, 
разбив и взорвав свой посох силы. Лич уничтожит тело Громфа, разбив и взорвав 
весь Дом Аграч-Дирр.
И тут ничего не поделаешь. Заклинание, останавливающее время, вот-вот перестанет 
действовать. Громф решил, что лучше погибнуть в собственном теле, чем в обличье 
какой-то жрицы Ллос. Еще он решил, что умирает вполне довольным. Поединок 
заклинаний и умов, ходов и контрходов был ничем не хуже любой партии в сава.
Он произнес слова малого заклятия трансмутации и сделал тело Ларикаль 
относительно похожим на свое собственное — ниже, стройнее, с более короткими 
волосами и резкими чертами лица. Сходство было приблизительным, но, скорее 
всего, хватит и этого.
Несмотря на магию остановки времени, он чувствовал, как главное заклинание 
набирает силу.
Усилием воли он вернул свою душу в окуляр, вытеснив Ларикаль обратно в ее тело. 
Очутившись в драгоценном камне, он быстро перескочил в свое уменьшенное 
невидимое тело. Он пришел в себя за стенами храма, крохотный, невидимый, 
ожидающий смерти.
Ясраена моргнула от удивления, но сумела удержать нить своего заклинания. Только 
что Громф Бэнр был укрыт под личиной ее дочери Ларикаль, но иллюзия рассеялась и 
Архимаг Мензоберранзана предстал в своем собственном облике.
Вроки налетели на него, они клевали его и рвали когтями. Архимаг, казалось, 
растерялся, он потянулся к поясу за несуществующим оружием, пытаясь отбиваться 
кулаками, а не заклинаниями. Его вопли были похожи на женские. Он подхватил 
топор, с помощью которого уничтожил филактерию личдроу, и принялся яростно 
отбиваться им от кружащих вокруг вроков.
Ясраена продолжила заклинание. Она уничтожит Архимага. Бездонный океан 
сдерживаемой злобы вливался в это заклинание, придавая ему особую силу, — злобы 
на Громфа за его обман, злобы на личдроу за глупые, недальновидные интриги, 
которые привели ее Дом к краху. Очередной толчок едва не сбросил ее с 
подоконника, но все же она продолжала заклинание. С купола фама посыпались 
камни. Стекла потрескались. Весь Дом Аграч-Дирр содрогался. И тут она поняла.
С тошнотворной уверенностью она поняла, что Дому Аграч-Дирр конец. Архимаг 
уничтожил филактерию, а глупец-личдроу отплатил за это какой-то магией, которая 
должна уничтожить все вокруг.
Все равно, решила она. Она убьет Архимага. Верховная Мать Ясраена получит перед 
смертью хотя бы это удовлетворение.
Слова лились из нее, и сила нарастала с каждым словом. Вроки продолжали 
нападать, атакуя Громфа со всех сторон. Он успешно отбивался топором. Отогнав 
вроков, он взглянул вверх, на Ясраену. У него округлились глаза.
Архимаг прокричал что-то, но она не услышала его за треском содрогающегося 
храма, за звуками своего собственного голоса.
Она окончила заклинание, указала священным символом на Архимага и обрушила магию 
на его тело. Она знала, что он защищен, но знала также, что защита не спасет 
его. Она вложила в заклинание всю свою силу. Устоять перед ним не мог никто.
Продолжая смотреть на нее, Архимаг начал дрожать. Все его тело ходило ходуном, 
как и храм, как вся крепость. Изо рта его вырывались какие-то звуки, но Ясраена 
не могла понять их. Вроки отлетели прочь, не понимая, что происходит. Ясраена 
коснулась своей броши и с ее помощью левитировала на дрожащий пол храма. Она 
хотела видеть смерть Громфа вблизи.
— Ты всего лишь мужчина, Архимаг, — бросила она. — И я увижу твою смерть, прежде 
чем Ллос призовет меня.
Магия проникала все глубже. Громф пытался что-то сказать ей, но тело не 
слушалось его. Язык беспомощно шлепал между губами. Он поперхнулся, прикусил 
язык и изверг из себя слюну вперемешку с кровью. Изо рта его вырвалось ужасающее 
бульканье, и тело его начало съеживаться.
В миг, когда тело повалилось на пол, Ясраена увидела, что черты Громфа 
исказились и начали исчезать…
— Ларикаль? — Ясраена кинулась вперед и подхватила корчащееся тело Архимага на 
руки. — Ларикаль!
Она видела, как Архимаг, нет — ее дочь попыталась кивнуть сквозь судороги. Ее 
трясло все сильнее и сильнее.
Ясраена не могла остановить заклинание. Было слишком поздно.
«Матушка», — прохрипела Ларикаль по телепатической связи, образованной их 
амулетами.
Ясраена не успела ответить, как ментальный голос ее дочери перешел в долгий 
вопль, потом в бессвязное, исполненное боли бормотание. С влажным чавкающим 
звуком тело ее сложилось вдвое, и еще раз, и еще, пока у ног Ясраены не остался 
лежать лишь плотный комок окровавленной плоти.
Ясраена взглянула на то, что осталось от ее дочери, и в ярости стиснула кулаки. 
Архимаг снова провел ее.
Купол собора над нею начал трещать. Она запрокинула голову и уставилась в глаза 
Ллос.

Забрызганная кровью и задыхающаяся, Халисстра стояла на площадке перед дверями 
пирамидальной обители Ллос. Слева и справа от нее валялись трупы Данифай и 
Квентл. Халисстра убила их обеих, изрубила на куски Лунным Клинком. Охваченная 
яростью, от Данифай она оставила лишь груду окровавленной бесформенной плоти.
Она не позволила им войти в обитель. Никому из них не бывать Йор'таэ Ллос.
Халисстра отцепила щит и кинула его на каменную площадку. Звук его падения 
разнесся в тишине. Не считая редких вздохов фиолетовых огней на Равнинах 
Пылающих Душ, вся Паутина Демонов, казалось, затаила дыхание. Даже ветер Ллос 
затих.
Халисстра оглядела огромное пирамидальное сооружение, высящееся перед нею, — 
обитель Ллос, — созданное из черного металла и кишащее пауками. Высокие двойные 
двери в его подножии были приглашающе распахнуты. Из них струился фиолетовый 
свет. В этом свете Халисстра видела силуэты пауков — огромные, хищные. Теперь 
она сделает то, зачем пришла. Жрица помедлила. Что она намеревалась сделать? Она 
покачала головой — мысли ее путались — и шагнула через порог.
Наклонные стены храма изнутри были затянуты паутиной, ее общий узор навевал 
мысли о чем-то непонятном, но тревожном. По паутине сновали пауки всех видов и 
размеров.
В храме было множество колонн, тонких сооружений из затвердевших, перевитых 
между собою нитей паутины. Источник фиолетового свечения Халисстре был не виден.
В дальнем конце затянутого паутиной храма, на возвышении из отполированного 
черного гранита, стояли восемь тел Паучьей Королевы.
При виде своей былой богини и покровительницы у Халисстры перехватило дыхание.
Ллос была в своих паучьих обличьях, в виде восьми гигантских «вдов», грациозных 
и смертельно опасных, — одна богиня, восемь ипостасей.
Семь вдов Абисса наползали друг на друга, шипели словно сражаясь за место. Но 
все они толпились вокруг восьмой, самой крупной, неподвижно сидящей посреди 
паутины. Пронизывающий взгляд этой восьмой обратился на Халисстру.
По обе стороны помоста стояли йоклол, похожие на размягченный воск, их 
покачивающиеся руки напоминали веревки.
Существа, каких Халисстра никогда прежде не видела, выстроились в шеренги между 
нею и Ллос. Их высокие изящные тела — обнаженные тела женщин-дроу, из которых 
торчали длинные паучьи лапы, — высились над Халисстрой. Она чувствовала на себе 
и их взгляды тоже, и весь груз их надежд. Она изумилась красоте их тел.
— Я не та! — выкрикнула она, и паутины заглушили ее голос.
Восьмая вдова зашевелилась. По храму пробежал ропот.
— Но ты могла бы ею быть, — отозвались хором дроу-паучихи. — Восьмая ожидает 
Йор'таэ.
— Нет! — ответила она.
Они зашипели и оскалились, обнажив хищные паучьи зубы.
Восемь тел Ллос разом щелкнули зубами, и вдовы затихли.
Они склонили набок красивые головы, прислушиваясь к своей богине.
Халисстра подняла Лунный Клинок, глубоко вдохнула и сделала еще один шаг.
Двери храма с грохотом захлопнулись за нею. Она замерла на миг, растерянная, 
одинокая. Она посмотрела через проход на Ллос и откуда-то нашла в себе мужество.
— Я вызываю тебя на бой за то, что ты со мной сделала, — объявила она.
Вдовы зашуршали. Йоклол замахали веревочными Руками.
«Ты сама сделала это с собой», — ответил голос Ллос в мозгу Халисстры.
При звуках голоса богини — голосов, поскольку Халисстра услышала семь разных 
голосов, произнесших эти слова, — Халисстра едва не упала на колени.
Обеими руками сжав Лунный Клинок так, что побелели пальцы, она сделала еще один 
шаг, потом еще. Меч дрожал в ее руках, сверкая темно-красным огнем на фоне 
фиолетового света, заливающего храм. Пусть Халисстра не служила больше Темной 
Деве, но меч Эйлистри по-прежнему жаждал совершить то, ради чего был создан.
Странные дроу-паучихи смотрели, как она идет между ними, но не пытались 
остановить ее. С каждым шагом, приближающим ее к воплощениям Ллос, они 
становились все беспокойнее.
Халисстра дрожала, ноги ее налились свинцом, но она продолжала идти.
Семь пар мандибул зашевелились при ее приближении. Восьмое тело Ллос стояло 
неподвижно и ждало. Халисстра взошла на помост, встала перед телами Ллос и 
посмотрела в бесстрастные глаза восьмого паука.
Она увидела в этих черных шарах свое отражение, и ей было все равно, как она 
выглядит. Сердце колотилось у нее в груди с такой силой, что вот-вот должно было 
разорваться.
Покрывшись испариной, стиснув зубы, она высоко занесла Лунный Клинок.
Голоса Ллос, мягкие, успокаивающие и убедительные, зазвучали в ее мозгу.
«Зачем ты пришла, дочь?» — спросила Ллос.
— Я тебе не дочь, — ответила Халисстра. — И я пришла убить тебя.
Она еще крепче сжала Лунный Клинок. Его свет отражался в восьми парах глаз Ллос, 
напомнив Халисстре звезды в небе Паутины Демонов, следившие за ней с поднебесья.
Йоклол по бокам от Ллос устремились к Халисстре, но богиня остановила их взмахом 
педипальп.
«Ты не смогла бы сделать это, даже если бы хотела, — сказала Ллос. — Но я читаю 
в твоем сердце, дочь, и знаю, что ты не хочешь этого».
Халисстра заколебалась. Лунный Клинок по-прежнему был занесен для удара.
«Ты хочешь убить не меня, дитя мое, — продолжала Ллос. — Я то, что я есть, и ты 
всегда знала это. Я убиваю, я питаюсь и таким образом становлюсь сильнее. Почему 
твоя собственная натура так пугает тебя? Ты не захотела быть моей дочерью. 
Почему ты боишься признаться, чего хочешь?»
Лунный Клинок дрожал в руке Халисстры. В глазах ее стояли слезы. Теперь она 
поняла.
Она хотела убить не Ллос. Она хотела убить неуверенность, раздвоенность в своей 
душе, порождающие слабость. Она знала, что это по-прежнему в ней, ее преступный, 
ужасающий изъян. Она воздвигла храм Эйлистри на Дне Дьявольской Паутины, убила 
бесчисленное множество пауков, священных для Ллос, владела мечом самой Темной 
Девы. И того, что в конце концов она отреклась от Эйлистри, было недостаточно.
Она любила Ллос, страстно стремилась к Паучьей Королеве или, во всяком случае, к 
власти, которую давала Ллос. Именно его хотела она убить — это свое стремление, 
— но не могла этого сделать, не убив самое себя, такую, какая она есть.
«Прими себя такой, какая ты есть, дитя», — хором произнесли семь голосов Ллос.
Но восемь пар мандибул при этом широко раскрылись.
ГЛАВА 18 

Миллиарды глаз прожигали дыры в спине Интракиса. Он ощущал эти взгляды сквозь 
одеяние, они давили на него тяжким грузом. Щелканье бесчисленных паучьих 
мандибул отдавалось в ушах.
Он чувствовал, что его войско нервничает. Демоны тревожно переминались с ноги на 
ногу, украдкой бросая взгляды через плечо. Души или не души, а такого они не 
ожидали.
«Сохраняйте спокойствие», — мысленно передал он командирам-никалотам.
Он стоял спиной к Вечной Паутине и передвижному городу Ллос. Интракис не хотел 
больше видеть бесконечную бездну, хаотическое переплетение нитей паутины, не 
имеющих конца, нелепые нагромождения и лязг металла метрополии Ллос.
И глаза.
Миллионы и миллионы пауков и паукообразных тварей, включая тысячи вдов Абисса и 
сотни йоклол, столпились на дальней стороне равнины, глядя на горы, на Ущелье 
Похитителя Душ, на Интракиса и его войско. Интракис никогда еще не видел таких 
орд, даже во время Кровавой Войны. Казалось, все пауки Дна Дьявольской Паутины 
собрались здесь, перед городом своей богини.
Лишь через несколько напряженных мгновений Интракис уверился в том, что пауки не 
станут нападать.
Очевидно, они собрались не драться, а продемонстрировать силу.
И все же осознание этого тревожило Интракиса. Это означало, что Ллос заранее 
запланировала или, по крайней мере, предвидела появление Интракиса. Он вспомнил, 
что Ллос — демон, воплощение хаоса и что она не стала бы — не смогла бы по самой 
своей природе — предрешать ничего заранее, и ему стало легче. Все еще можно 
изменить.
Может быть, наступление Интракиса поспособствует появлению или исчезновению 
Йор'таэ. Может быть, он убьет всех трех жриц и Ллос тоже умрет. Может быть, 
может быть, может быть.
Он подумал, не изменить ли данному Варауну слову и не вернуться ли в Кровавую 
Расселину, но знал, что месть Господина В Маске не заставит себя долго ждать. 
Возможно, Вараун и сейчас следит за ним.
Интракис смирился и решил, что будет просто играть свою роль. Если Ллос намерена 
позволить ему напасть на жриц, то он нападет на них. Если не намерена, значит, 
не станет.
Разумеется, войску своих колебаний он не показывал. Им он мысленно передал:
«Если бы они собирались напасть, то уже сделали бы это. Сохраняйте спокойствие. 
Это ненадолго».
Интракис потрепал за холки Каниджа и Слотера, и они тихонько заворчали в ответ. 
Похоже, каналоты тоже нервничали. Он огляделся и спросил себя, как, во имя всех 
Уровней, он позволил себе ввязаться в дела богов.
Перед ним простирались Равнины Пылающих Душ, растрескавшееся, неровное 
каменистое плато, протянувшееся на пол-лиги между горами и Вечной Паутиной. Из 
проломов в камне в небо извергались фонтаны магического огня и потоки кислоты. 
Плато было окутано легкими облаками зеленоватого газа, не настолько плотными, 
чтобы быть непроницаемыми, но достаточными, чтобы затруднить Интракису 
восприятие.
Впереди равнина упиралась в горы. Позади она… просто кончалась, словно 
обрубленная начисто. И там, где она кончалась, зияла бездонная пропасть, черная 
пустота, не имеющая конца. Бездна была затянута Вечной Паутиной Ллос, уходящей в 
бесконечность.
Интракис, не оборачиваясь, мысленно представил эту паутину: шелковые нити, по 
пятьдесят шагов в диаметре или даже больше, уходящие в пустоту.
Город Ллос расположился посреди паутины, беспорядочное архитектурное сооружение, 
каким-то образом напоминающее гигантского паука с огромными лапами, ползущего по 
еще более огромной паутине. От его равномерного, скрежещущего продвижения 
дрожали даже самые толстые нити.
Город был гигантским нагромождением металла и паутины, где одно затянутое 
паутиной здание громоздилось на другое, без намека на упорядоченность, 
разумность или единообразие в планировке. Лишь пирамидальная обитель Ллос 
располагалась со смыслом: она возвышалась над городом, сияя фиолетовым светом, 
будто маяк. По улицам и закоулкам города бродили трансформированные души, рой 
проклятых ничтожеств. Светящиеся души тех, кто еще не трансформировался в 
бессмертное тело, роились над городом, словно потревоженные светлячки.
По нитям Вечной Паутины вокруг города сновали мириады пауков. Некоторые из них 
жили в норах, и нити были изъедены туннелями. Другие скользили по поверхности. 
Все они пожирали друг друга. Сколько-нибудь долго удавалось прожить лишь 
сильнейшим.
Интракис оставил мысли о городе и сосредоточился на стоящей перед ним задаче.
Впереди вздымались титанические зубчатые каменные пики, задевающие вершинами 
небо. Склоны гор были усеяны трещинами и ямами, по которым рыскали очередные 
миллионы пауков.
Ущелье Похитителя Душ чернело посреди камней, словно рот, раскрывшийся на 
отвесном склоне самой большой из скал, на высоте трех полетов копья. У входа в 
ущелье из каменного бока скалы выдавался небольшой карниз, и от него вниз по 
крутому склону вела единственная петляющая, усыпанная камнями дорога, точнее, 
тропа.
Ущелье извергало души. Ровная вереница сверкающих призраков выныривала из 
провала и устремлялась по воздуху к городу Ллос. Долететь до него без помех 
удавалось немногим.
Из расселин в скалах равнины поднимались завесы магической энергии и втягивали 
пролетающие над ними души. По всему небу горели призраки, их было так много, что 
они казались искрами, летящими от пылающего костра. Души корчились в огне — кто 
на протяжении нескольких ударов сердца, а кто столько, что можно было досчитать 
до двухсот, — потом пламя выпускало их, и освобожденные души летели к городу 
Ллос. Интракис предположил, что пламя играет роль некоего чистилища.
Своим сержантам-никалотам Интракис сообщил:
«Передайте войскам приказ. Когда жрицы-дроу появятся из Ущелья Похитителя Душ, 
мы обрушим на них заклинания прямо на выходе. Им негде будет спрятаться. Жрицам 
придется спуститься вниз, и там мы сможем их прикончить».
Если жрицы уцелеют под первым магическим залпом, им придется идти или лететь 
вниз по узкой тропе. Интракис и его воины будут атаковать их во время спуска и 
встретят, когда те доберутся до Равнин Пылающих Душ.
Никалоты, летающие над сбившимися в кучу воинами-меззолотами, прорычали команды, 
и войско начало строиться. Отряд расположился на манер полумесяца у подножия 
склона, ведущего к Ущелью Похитителя Душ. Зазубренные наконечники копий 
засверкали магией. Командиры-никалоты продолжали кружить над войском, следя за 
ущельем. Каждый из них был воорзужен топором, усиленным могущественными 
заклинаниями.
Интракис стоял в тылу своего войска, жезлы за поясом, канолоты по бокам.
Судя по собравшейся позади них публике, Интракис предположил, что жрицы должны 
вскоре пройти ущелье. Он сотворил несколько личных охранительных заклинаний и 
изменил свое зрение, чтобы видеть магию, невидимые и даже нематериальные 
существа. Ничто на горном склоне не сумеет укрыться от него.
Вскоре Ущелье Похитителя Душ выплюнет жриц Ллос. И когда это случится, Интракис 
будет готов. Он намерен устроить для собравшейся публики достойное зрелище.
Фарон пришел в себя по другую, как он решил, сторону Ущелья Похитителей Душ. За 
его спиной зияла черная дыра. Из дыры вылетали души и устремлялись мимо него в 
небо. Он вспомнил Похитителя, вспомнил души, которые никогда не покинут его 
ущелье, и содрогнулся.
После того как чудовище проглотило его, маг больше ничего не видел и не 
чувствовал. Он вообще не помнил, чтобы шел по этому проходу. Не знал, мгновения 
пролетели или часы. Он помнил шепот, приглушенные вопли, мучительную боль, но 
все это казалось таким далеким, что вполне могло происходить с кем-нибудь 
другим.
«Испытание ущельем не для тебя, — сказала Квентл. От тебя Похититель возьмет 
лишь немножко».
Немножко.
У Фарона было ощущение, которое он не смог бы описать словами, будто он как-то 
уменьшился. Он попытался придумать на этот счет какое-нибудь остроумное 
замечание, но из этого ничего не вышло. Возможно, это само по себе уже было 
результатом того самого уменьшения.
Его мысленному взору представилась бездонная пасть Похитителя, он услышал его 
коварный шепот. Фарон не мог не думать о том, что же должна была пережить 
Квентл.
Маг лежал на каменистой земле по другую сторону гор Ллос, глядя в облачное серое 
небо. Солнца не было видно, хотя земля была озарена каким-то тусклым светом. У 
него было ощущение, будто, пройдя сквозь горы, он очутился в другом мире, на 
другом Уровне. Он знал, что место, где он лежит сейчас, связано с покинутым ими 
лишь тем, что оба они находятся под властью Ллос, тем, что их соединяет Ущелье 
Похитителя Душ.
Фарон поднес руку к виску и ощутил, что по нему ползают крохотные пауки. Он 
услышал потрескивание, словно где-то жарилось мясо. Откуда оно доносится, он не 
мог определить. Над ним пролетела душа, потом другая.
Он повернул голову и увидел Квентл, лежащую справа от него с закрытыми глазами. 
Лицо ее казалось обескровленным. В руке она сжимала священный символ. Тело ее 
вернулось к своему нормальному размеру.
Мастер Магика сглотнул, но в горле пересохло. Смахнув пауков, он сел и…
Слева от него в беспамятстве лежали Джеггред и Данифай. Некоторое время он 
смотрел на них, прежде чем реальность происходящего дошла до него.
Как могли они оказаться здесь сейчас, в этот момент? Они должны были войти в 
проход намного позже Квентл и Фарона.
Он потешил себя мыслью тихонько прикончить Джеггреда, но подавил это желание. 
Ведь Квентл оставила дреглота в живых даже после нападения на нее. На подобную 
дерзость Фарон не осмелился.
Досадливо хмурясь, он потянулся к Квентл.
— Госпожа, — прошипел он и потряс ее. Она нахмурила брови, пробормотала что-то 
невнятное, но глаза не открыла.
Джеггред заворчал. Боевые руки дреглота сжались в кулаки, Фарон задумался было, 
что мог увидеть дреглот во время прогулки через Ущелье Похитителя Душ, потом 
решил, что такого лучше не знать. Маг с трудом поднялся на нетвердые ноги. Мир 
вокруг него взорвался огнем, заливая скальный выступ светом и жаром. Его 
магическая защита уберегла его от физических повреждений, но взрыв вышиб воздух 
из легких, опалил не защищенную одеждой кожу и плашмя швырнул на землю.
Фарон сел, пару раз моргнул, посмотрел на Квентл и обнаружил, что она 
относительно благополучно пережила взрыв огненного шара, отчасти потому, что 
была распростерта на земле. К сожалению, Данифай и Джеггред тоже выглядели 
закопченными, но живыми.
Очередной разрыв сотряс их выступ, потом еще один. Камни плавились от жара. 
Глаза Фарона слезились от дыма. Жареные пауки сыпались сверху, словно черный 
снег. «Что, во имя Абисса, происходит?» — подумал он. В край карниза вонзилась 
стрела молнии, расколов скалу. Осколки камня впились в лицо Фарона, руки Квентл, 
тело Джеггреда.
Змеи Квентл с шипением очнулись, а следом за ними и их госпожа.
Слева от Фарона Джеггред тоже полностью пришел в себя, меньшими руками он 
выдергивал каменные занозы, вонзившиеся в тело. Данифай приподнялась на одной 
руке и ошеломленно огляделась.
Долгое мгновение все четверо смотрели друг на друга.
Карниз встряхнуло от очередного разрыва.
— Что происходит? — прорычал Джеггред, вскочив на ноги.
— Похоже, мы обе прошли испытание Похитителем Душ, госпожа Квентл, — заметила 
Данифай, тоже поднявшись с земли.
Змеи Квентл зашипели на бывшую пленницу.
— Похоже что так, — признала Квентл.
Фарон медленно направился к краю карниза, но, прежде чем он успел дойти до него, 
скальный выступ окутало плотное облако пара, пронизанное вспышками раскаленных 
углей. Фарон узнал заклинание — обжигающее облако. Угли липли к его коже, 
прожигая магическую защиту.
Маг укрыл голову полой своего заколдованного пивафви. Все же угли добрались до 
его рук, и он заскрипел зубами от боли.
Нос его наполнился вонью горелого мяса и паленого волоса.
Джеггред ревел от боли. Жрицы стонали и вскрикивали.
Сквозь густой туман Фарон ничего не видел на расстоянии вытянутой руки.
Вторая молния прорезала мглу, сотрясла уступ и отшвырнула Фарона к скале. От 
взрыва угли закружились в воздухе и посыпались на незащищенную плоть.
— Рассейте облако, госпожа! — выкрикнул Фарон, не заботясь о том, которая из 
жриц услышит его. — Я сделаю для нас укрытие.
Он услышал, как слева и справа от него Данифай и Квентл начали бормотать 
заклинания. Голоса их звучали в унисон, жутко бесплотные в пылающем облаке. 
Джеггред тихо рычал от боли — сердитое ворчание раненого зверя.
Фарон дождался, пока жрицы как следует углубятся в свои заклинания, прежде чем 
начать свое собственное. Он достал из пивафви щепотку алмазной пыли и приступил 
к словам и жестам заклинания, которое возвело бы вокруг них сферу магической 
энергии. Он не мог с точностью сказать, где находится Квентл, — взрывом их 
разметало по карнизу, — поэтому постарался сделать сферу насколько возможно 
больше.
Жрицы закончили свои заклинания одновременно, и одно или оба из них рассеяли 
магическое облако. Только что оно было, и вдруг разом его не стало.
Обе жрицы держали в руках свои символы Ллос, стоя на разных сторонах карниза. 
Джеггред свернулся калачиком возле Данифай, прикрыв ее огромными ручищами. Его 
грива и шкура еще дымились.
Жрицы уставились друг на друга, Данифай сжимала в ладони свой кусок янтаря, 
Квентл — гагатовый диск.
Фарон не мог определить, чье заклинание успешно рассеяло облако, и эта 
неизвестность тревожила его. Его тревожило вообще все происходящее.
Тем не менее он сохранил концентрацию и окончил свое заклинание. Когда он 
выговорил последнее слово, вокруг карниза возникла полупрозрачная сфера 
магической энергии и накрыла их всех.
В сферу ударили очередной огненный шар и еще одна молния, но они не смогли 
пробить защитное заклинание Фарона.
Джеггред распрямился во весь рост и уставился на Квентл. На клыках его и вокруг 
губ запеклась кровь. Фарон предположил, что кровь принадлежала одной из жриц 
Эйлистри.
— Госпожа, мое заклинание продержится недолго, — предупредил Фарон.
— Разумеется. — отозвалась Квентл. — Ты же мужчина.
Фарон пропустил шпильку мимо ушей, осторожно прошел вперед и заглянул за край 
карниза. Остальные сделали то же самое.
Извилистая тропа, ограниченная с обеих сторон отвесными обрывами, вела вниз по 
крутому склону к плато, усеянному ямами, кратерами и лужами ядовитой кислоты. В 
воздухе висел зеленоватый туман, и Фарон прищурился от едких испарений. И сквозь 
туман Фарон увидел…
Внизу ждало войско.
— Юголоты, — отметил маг. — Сотен пять по меньшей мере.
— Наемники, — презрительно бросила Квентл, проследив за его взглядом.
Ее змеи зашипели.
Чешуйчатые четырехрукие никалоты метались в воздухе над выстроившимся войском 
инсектоидов-меззолотов. Приземистые, похожие на жуков меззолоты держали во всех 
четырех руках копья, в то время как у каждого никалота было по зачарованному 
боевому топору. Они выстроились полумесяцем у конца тропы, стена из тел и 
оружия. Фарон знал, что юголоты устойчивы к большинству видов магической 
энергии. Он полагал, что многие из них прибегли к магии, чтобы дополнительно 
усилить эту врожденную невосприимчивость. Чтобы управиться с ними, обычными 
огненными шарами не обойдешься, но ему уже доводилось убивать демонов.
Он разглядывал войско, высматривая юголота, который, как Фарон знал, должен 
командовать войском. Никалоты и меззолоты были лишь исполнителями, слугами 
чародея-юголота.
Висящая в воздухе дымка не позволяла разглядеть детали, однако…
Вот он.
За спинами воинов притаился плешивый, серолицый ультролот. Даже с такого 
расстояния Фарон чувствовал тяжелый взгляд его больших черных глаз. По обе 
стороны от него стояли два огромных канолота в шипастых ошейниках. Ультролот был 
в темном одеянии, с мечом на поясе и целым колчаном жезлов на боку. Еще один 
жезл он держал в руке.
Души продолжали вылетать из ущелья и проплывать у них над головами. Когда 
призраки достигали равнины, воздух вокруг них вспыхивал, охватывая их фиолетовым 
пламенем. Некоторое время души горели, корчась в воздухе над головами армии 
юголотов, потом небо отпускало их. Пламя напомнило Фарону магический огонь, 
безвредное пламя, которое могли наколдовать большинство дроу.
— Чистилище, — сказала Квентл, которую души интересовали явно больше, чем войско 
юголота.
— В котором сгорают слабые, — добавила Данифай.
— Кстати, о сгорании… — заговорил Фарон, не сводя глаз с войска юголотов.
На его глазах несколько меззолотов подняли руки, и у них на ладонях появились 
огненные шары. Они метнули их в направлении уступа, где те ударились о силовую 
стену и взорвались.
Дроу инстинктивно пригнулись, но огонь не сумел преодолеть защиту Фарона. Они 
выглянули из-за края карниза.
Войско оставалось на прежнем месте.
— Почему они не идут? — спросил Джеггред.
— А зачем? — ответил Фарон. — На этой тропе они загнали бы себя в бутылочное 
горло.
Фарон знал, что четверо дроу могут многие дни удерживать узкую тропу, ведущую к 
карнизу. Юголоты надеялись либо вынудить их спуститься, осыпая заклинаниями, 
либо просто дождаться, когда они сами вылезут отсюда. Не секрет, что они 
вчетвером прошли весь этот путь до самых ворот города Ллос не для того, чтобы 
повернуть обратно.
— Мы не можем повернуть назад, — сказала Данифай, вслух повторив мысль Фарона. — 
И должны идти вперед.
— Разумеется, мы пойдем вперед, — с нескрываемым презрением бросила Квентл. — 
Это наше последнее испытание.
— Вы уверены? — осведомилась Данифай.
Фарон подумал, что встреченная ими армия — это настоящее испытание, но оставил 
свое замечание при себе. Он рассеянно огляделся и впервые посмотрел поверх 
воинства юголотов, поверх разоренной равнины, на город Ллос.
— Смотрите, — произнес он, не в силах скрыть благоговение.
На расстоянии полулиги впереди равнина кончалась — просто кончалась, словно 
обрезанная ножом, — обрываясь в пустоту, в ничто, простирающееся в вечность.
Эта пустота была затянута чудовищной паутиной, теряющейся в бесконечности. На ее 
нитях мог бы разместиться целый Мензоберранзан, и паутина этого даже не 
почувствовала бы.
Город Ллос, нагромождение металла и паутины, душ и пауков, величиной с сотню 
Мензоберранзанов, расположился ближе к краю паутины. Гигантские лапы — нелепое 
сращение живой природы и металла — росли из основания города и удерживали его на 
нитях паутины.
Над метрополией царил пирамидальный храм. Фарон интуитивно понял, что эта 
пирамида — обитель Ллос. Огромные двери были распахнуты.
— Дети Ллос… — выдохнула Данифай, и Фарон не сразу понял, что она имеет в виду.
Там, где кончались Равнины Пылающих Душ и начиналась паутина, собралось огромное 
воинство: вдовы Абисса, драйдеры, йоклол, миллиарды и миллиарды пауков, больше 
даже, чем Фарон видел во время Нашествия.
— Ее сети повсюду, — пробормотала Квентл и коснулась священного символа.
— И весь мир — ее добыча, — окончила Данифай. — Ее воинство явилось, чтобы 
засвидетельствовать то, что будет.
— Мы должны пробиться через юголотов, — сказала Квентл.
— Они все должны умереть, — добавила Данифай. — Их присутствие здесь — 
богохульство.
Джеггред разглядывал войско внизу и рычал. Фарон знал, что такое рычание 
является для дреглота обязательным условием вхождения в боевую ярость. Казалось, 
что, если бы не силовая стена, дреглот готов был в любой момент спрыгнуть с 
карниза и ринуться вниз по тропе.
Змеи Квентл обвились вокруг ее головы, она кивнула чему-то, что они сообщили ей.
— Мы должны пройти, — вновь сказала Квентл.
— Разумеется, должны, — широко улыбнувшись, отозвалась Данифай. — Призывайте 
себе на помощь кого сможете, жрица.
Мгновение они смотрели друг на друга, потом обе отошли от края карниза, 
укрывшись от глаз юголотов, и начали творить заклинания.

Вновь в своем теле вне стен храма Аграч-Дирр, Громф отменил двеомер, который 
уменьшил его до малой доли его настоящего размера. Оставаясь невидимым, он 
наблюдал, как могучая сталагмитовая крепость задрожала и начала распадаться. 
Здания трескались от фундамента до самой крыши. Громадные стены из сталактитов и 
адамантина содрогались. Воины Дирр со всех ног мчались по стенам к лестницам, 
преодолевая завалы, либо спрыгивали со стен и левитировали к земле.
Громф рассмеялся бы, не грози ему неминуемая смерть. Он мог бы попытаться 
взлететь и выбраться из крепости по воздуху, если бы не оставил все свои 
магические компоненты в мантии, надетой на Ларикаль, и если бы полагал, что это 
поможет ему спастись. На самом деле он так не думал.
Взрыв будет слишком мощным. От него не уйти. Своим измененным магией зрением он 
видел, как пульсирует сила в линии главного заклинания, видел, как она поглощает 
отдельные защитные заклинания и вбирает в себя их силу. Это было чудовище, 
пожирающее всю магическую энергию хитроумной защиты Дома Аграч-Дирр. Через 
считаные мгновения оно изрыгнет всю ее взрывом, от которого содрогнется пещера 
Мензоберранзана.
От скапливающейся энергии у Громфа заложило уши. Волна силы добежала до 
наружного слоя защиты на воротах и стенах, вобрала его в себя и стремительно 
покатилась обратно.
Вокруг Архимага рушились крыши. Дроу вопили. Жрицы выкрикивали приказы, которых 
никто не слушал. Храм позади него вновь содрогнулся, и центральный купол 
обрушился в грохоте камня и звоне стекла. Громф решил, что Ясраена, Ларикаль и 
вроки погибли под обломками.
«Удачно вышло, — подумал он, — что в конце концов Ллос покарала изменников».
Громф вышел из портика и зашагал прочь от храма. Мимоходом он подумал, заденет 
ли взрывом воинов Хорларрин. Наверняка скопившейся энергии для этого хватит. 
Взрыв будет питать энергия всех защитных заклинаний. Вся она соберется в центре 
разрушенного храма и оттуда вырвется наружу. Громф решил, что, возможно, 
уничтожен будет весь Дом Аграч-Дирр.
Он взглянул в сторону ворот и увидел, что волна возвращается — огромная, 
сверкающая стена магической силы. Земля качалась перед нею.
Где-то в закоулке мозга у Громфа зародилась идея. Волна собирала и всасывала в 
себя все защитные заклинания на своем пути. Все. Даже пространственный замок?
Его сердце забилось чаще.
Мог ли личдроу совершить подобную ошибку?
Громф считал, что мог. Пока волна силы приближалась, он перебирал свои 
заклинания выживания. Пространственный замок до сих пор был на месте, и он не 
мог сказать, уничтожит ли главное заклинание и его тоже. Если так…
Если так, возможно, Громф сумеет вовремя произнести еще одно заклинание. К 
счастью, для этого заклинания ему не потребуются никакие материальные 
компоненты.
Он ждал… ждал.
Волна силы накатила вдоль линии главного заклинания и миновала, сбив Громфа с 
ног.
Есть! Волна поглотила пространственный замок и затопила разрушенный храм. Руины 
его засияли, запульсировали слепящим белым светом.
Громф начал выкрикивать заклинание так быстро, как только мог без риска 
произнести его неправильно. Ослепительные лучи энергии устремились из храма во 
все стороны. Взрыв был неотвратим. Громф спешил. Слово. Еще одно. Еще. Храм 
вспыхнул ярко, будто солнце Верхнего Мира, когда взорвался небывалый заряд 
магической энергии. Громф не закончил заклинание.
Боль обожгла его тело, краткий миг агонии, не похожей ни на что ранее испытанное 
им, и Громф Бэнр познал, что такое боль. Потом все закончилось.
ГЛАВА 19 

На Равнинах Пылающих Душ меззолоты строились в боевые порядки. Над войском 
летали никалоты с топорами в руках. Ультролот вытащил второй жезл, возможно, для 
того, чтобы уничтожить созданную Фароном магическую стену.
Джеггред стоял у начала тропы, что вела на равнину, и рычал от ярости.
— Убери эту стену, маг! — ревел дреглот. Вены и жилы Джеггреда так вздулись, что 
стали видны даже под его толстой шкурой.
Жрицы рядом с Фароном произносили заклинания вызова. Квентл не стала утруждать 
себя рисованием круга. Данифай тоже. Обе они прижимали к груди священные символы 
и взывали к Ллос о помощи. Голоса их устремлялись в темнеющее небо, разносились 
над обожженной равниной.
И Паучья Королева ответила.
Квентл выкрикнула имя. Слово это обрушилось на Фарона, словно физический удар, 
ускользнуло из его разума и стерлось из памяти.
Грянул раскат грома. Квентл повторила имя.
Небеса над ними разверзлись. Образовавшуюся в небе дыру заполнила собою 
исполинская тень, крылатая и ужасная.
Фарон знал, кто это, но едва мог поверить собственным глазам.
Клуричир. Один из самых могущественных демонов Абисса. Квентл сильно рисковала, 
вызывая его. Либо она была очень уверена, либо совсем отчаялась.
Не считая одинокого звука голоса Данифай, над Равнинами Пылающих Душ повисла 
тишина. Даже Джеггред умолк. По войску юголотов побежал тревожный ропот. 
Никалоты поспешно спустились обратно к своим отрядам. Фарон уловил магически 
усиленные слова ультролота.
— Стоять по местам, — приказал он, и юголоты повиновались.
Клуричир кругами начал опускаться, и с каждым кругом он становился все огромнее. 
Существо взревело, и от его голоса содрогнулись горы.
Демон приземлился на склоне, возле невидимой стены, сотворенной Фароном.
Могучая фигура клуричира была в четыре раза выше Джеггреда. Грубая серая кожа 
его поросла волосами, скорее похожими на перья. Размах распростертых красных 
перепончатых крыльев вдвое превышал рост демона, и тень от них накрыла весь 
карниз. Короткие ноги казались толстыми и крепкими, как каменные колонны. Четыре 
непрерывно подергивающиеся мощные руки торчали из туловища, которое состояло в 
основном из огромной прожорливой пасти, способной поглотить двух огров зараз. 
Хелицеры по обе стороны пасти жадно подрагивали. Между рядов скрежещущих зубов 
нескончаемым потоком лились лепет и слюни.
Фарон чувствовал, что это лепетание сводит его с ума. Его вырвало прямо на 
пивафви. Он ничего не мог с собой поделать.
Гигантская голова демона, венчающая тело, была отдаленно похожа на голову орка, 
только еще отвратительнее. На лице, под парой черных глаз, находился второй рот, 
поменьше. В одной из рук демон держал покрытый рунами топор величиной с 
Джеггреда.
Сила низкого голоса, раздавшегося изо рта на лице клуричира, была такова, что 
Фарон едва не упал. Огромный рот на теле демона продолжал лепетать и пускать 
слюни, пока другой рот говорил.
— Тебе не следовало вызывать меня, дитя, — сказал демон, и скрытая угроза в его 
словах прозвучала еще ужаснее оттого, что не была высказана вслух.
К чести Квентл, тело ее не дрожало, хотя Фарон знал, что даже Квентл Бэнр не 
может сравниться с клуричиром в силе.
Казалось, на миг Квентл лишилась дара речи.
— Десять тысяч душ твои, — заговорила наконец она, — если ты сослужишь мне всего 
одну службу.
Оба рта расхохотались.
— Десять тысяч душ для меня — жалкие крохи, — ответил клуричир. Он раздраженно 
взмахнул крыльями, подняв в воздух груды мелких камней.
— Назови свою цену, — предложила Квектл, щурясь от ветра.
Фарон не мог поверить своим ушам. Даже Джеггред разинул рот.
Квентл предложила одному из самых могущественных демонов Абисса просить всего, 
чего он пожелает.
Демон, похоже, тоже был поражен. На мгновение его большой рот перестал 
бессмысленно лопотать. Изо рта высунулся гигантский язык и облизнул губы.
— Твое безрассудство заинтриговало меня, — сказало существо, — Скажи, чего ты 
хочешь, и я подумаю. Что касается платы, то я возьму свою цену живой плотью, 
такую, которая меня устроит.
Квентл не дрогнула, и Фарон не мог поверить в происходящее.
— Решено, — ответила она и указала на равнины. — Помоги нам уничтожить войско 
юголота.
Демон усмехнулся, закурлыкал и взлетел высоко в небо. Квентл смотрела ему вслед, 
улыбаясь, тяжело дыша, вся мокрая от пота.
Позади Фарона прозвучал голос Данифай, напомнив магу, что она тоже призывает 
подмогу.
Бывшая пленница заканчивала заклинание, и голос ее возвысился, моля Ллос о 
помощи. Окончив, она повернулась лицом к скале. Сначала ничего не произошло.
Потом горный склон зашевелился.
Миллионы пауков, миллиарды лезли изо всех трещин, щелей, нор и провалов. Шелест 
их лап и щелканье жвал напоминали звуки ливня, и это было едва ли не хуже 
курлыканья клуричира.
Данифай прокричала что-то, чего Фарон не расслышал за шипением и гулом, и пауки 
начали сбиваться в кучу, толкаясь, налезая друг на друга. Тошнотворно копошась, 
они сгрудились в нечто вроде роя, огромного, как клуричир. Рой принял очертания 
гигантского паука.
Данифай широко повела рукой и указала вниз, на юголотов.
Миллиарды пауков, как один, хлынули вниз по горному склону.
— Ну же, Мастер Миззрим! — крикнула Квентл Фарону.
— Убери стену силы! — приказала Данифай.
Фарон так и сделал и немедленно поднялся в воздух.
Джеггред рванулся вниз по склону, рыча от ярости. Квентл и Данифай бегом 
припустили следом. Клуричир взревел, осыпал Равнины Пылающих Душ дождем слюней и 
устремился вниз. Бурлящий рой пауков катился на войско Интракиса.
К чести юголотов, они отреагировали мгновенно. Это были опытные воины.
Хотя они часто не хотели делать этого за плату, Фарон знал, что экстрапланарные 
существа способны вызывать себе подобных, обычно по предварительной 
договоренности. Меззолоты и никалоты не были исключением. Снизу донеслось 
жужжание магических слов, и на равнину с тихим шипением и запахом блевотины 
телепортировалось множество новых меззолотов и еще несколько никалотов. Не 
успели дроу и глазом моргнуть, пять сотен воинов превратились в восемь.
Никалоты торопливо строили вновь прибывших, пытаясь подготовиться к атаке 
клуричира, Джеггреда и паучьего роя.
Ультролот поднялся в воздух, своим появлением бросив самый настоящий вызов 
Фарону. Вместе с ним взлетел добрый десяток никалотов.
Клуричир ревел, юголоты щелкали и вопили, паучий рой шипел и бурлил.
Сражение началось.
Джеггред ринулся вниз по узкой тропе, не страшась ни глубоких пропастей по обе 
стороны, ни войска, ждущего его внизу. Когти на его ногах с каждым скачком 
оставляли на камнях глубокие отметины. Ярость бушевала в полудемоне. Он уже 
чувствовал вкус крови и плоти и ревел от радости.
Внизу его ожидали четыре десятка меззолотов с копьями на изготовку. Некоторые из 
них жестикулировали, взывая к своим врожденным магическим способностям, и перед 
дреглотом возникло облако зеленого газа.
Он без остановки прорвался сквозь смертоносный туман, вдыхая ядовитые испарения, 
чувствуя, как горит кожа. Не обращая внимания на боль и на жжение в легких, 
Джеггред понесся дальше.
Часть меззолотов второй шеренги наколдовали на ладонях огненные шары и швырнули 
в него. В большинстве своем шары пролетели мимо и бесполезно взорвались среди 
камней или в воздухе, но даже те, что угодили в дреглота, не причинили его телу 
никакого вреда. В конце концов, он был отродьем демона. Не слишком ильный огонь 
не мог повредить ему.
Джеггред запрокинул голову и заревел снова.
Очередной взрыв едва не сшиб его с ног. Он уцепился боевыми руками за скалу, 
чтобы удержаться, и побежал дальше.
Тень нависла над ним, но он не удостоил ее взглядом. Гигантский демон, вызванный 
теткой Джеггреда, проплыл над его головой, заходя меззолотам с тыла.
Джеггреда отделяло от первых тварей двадцать прыжков. Пятнадцать. Десять. Он 
глядел в их фасетчатые глаза, выставив перед собой готовые хватать и рвать 
боевые руки. Пять. Он уже слышал их пощелкивание, бряцание их оружия.
Он высоко подпрыгнул и обрушился с тропы прямо в их гущу. Инерция швырнула 
дреглота на два копья меззолотов, и оба глубоко вонзились в его тело.
Полудемон едва почувствовал боль, хотя по коже заструилась кровь.
Он всецело отдался своей боевой ярости. Его руки поднимались и опускались, когти 
рубили и рвали. Порой под ними оказывались щитки меззолотов, порой пустота. В 
челюстях его оказывались то рука, то туловище, то голова. Все, до чего дреглот 
мог дотянуться, было изорвано, изгрызено, разодрано на части. Кровь юголотов 
капала с его подбородка.
В него вонзались копья, но дреглот не замечал их. Огненные шары ударялись о его 
тело, но он не замечал и их тоже. Он чувствовал, как кровь бежит по его спине, 
по груди и рукам, Меззолоты кишели вокруг. Джегред ревел и убивал, ревел и 
убивал.
Непроницаемая мгла вдруг окутала его. Джеггред продолжал вслепую сгребать и 
рвать все, что попадало под руку. Он не знал, видят ли меззолоты в этой тьме, и 
ему не было до этого дела. Даже чувствуя подступающую слабость, он продолжал 
убивать.
Фарон видел, как Джеггред пронесся по узкой тропе и прыгнул в гущу ожидающих его 
меззолотов. Дреглот исчез под грудой черных тел, и Фарон тут же забыл о нем.
Клуричир опустился на землю в тылу войска юголотов и выкосил в их рядах огромную 
полосу своим топором. Никатоты и меззолоты накинулись на него, тыча копьями и 
топорами. Рев демона разносился над полем боя.
Скопище пауков прокатилось по склону, будто лавина, и врезалось в передние ряды 
юголотов. Меззолоты встретили их облаками зеленого смертоносного газа, и на 
земле остались груды мертвых пауков, но рой покатился дальше, пожирая все на 
своем пути.
Юголот подплыл над полем боя к Фарону приблизительно на расстояние арбалетного 
выстрела. Могущественного ультролота сопровождали восемь никалотов, по четверо с 
каждой стороны. Все никалоты воспользовались своей врожденной магической 
способностью и окружили себя множеством своих точных копий. Вместо восьми их 
стало больше тридцати, и Фарон не мог отличить, где настоящий никалот, а где 
иллюзия.
Половина никалотов замахали крыльями, вскинули зачарованные топоры и понеслись 
на Фарона. Ультролот последовал за ними, держа в одной руке меч, в другой — два 
хрустальных жезла. Остальные никалоты развернулись и полетели в сторону уступа, 
к жрицам.
— Берегитесь, госпожа! — с неба прокричал Фарон Квентл.
Она услышала его и взглянула вверх.
Квентл увидела, что к ней несутся покрытые зеленой чешуей юголоты. Она 
остановилась посреди тропы, вытащила символ Ллос и начала молиться. Данифай 
рядом с нею тоже запела заклинание.
— Юголоты не боятся молний, госпожа, — сказала ей Ингот. — И огня, и льда.
Квентл кивнула, продолжая творить заклинание. Жрица Бэнр знала о юголотах все и, 
полагая, что они дополнительно усилили свою природную невосприимчивость к магии, 
не собиралась прибегать ни к чему из того, о чем предупредила змея. Вместо 
этого, когда она завершила заклинание, каждого из приближающихся никалотов 
окутало облако синей энергии. Магия заклинания уничтожила в телах никалотов всю 
жидкость — воду, слюну, кровь. Существа успели лишь вскрикнуть в агонии, прежде 
чем заклятие Квентл превратило их в ссохшиеся мумии из костей и кожи, полетевшие 
к земле.
Всего мгновение верховная жрица упивалась их гибелью, и тут Данифай оборвала 
заклинание на полуслове и с маху ударила Квентл моргенштерном по затылку.
В мозгу у верховной жрицы вспыхнули искры, череп обожгла боль. Зрение ее 
затуманилось, она пошатнулась.
Но не упала. Почти любой на ее месте уже умер бы, но защитные заклинания Квентл 
смягчили силу удара.
Она вслепую хлестнула плетью за спиной, но не попала. Змеи рассерженно шипели.
Голос Данифай где-то сзади произнес:
— А вот и последнее испытание, ты, сука Бэнр. Ты против меня, я против тебя. 
Посмотрим, кто из нас Йор'таэ.
Квентл ощупала затылок — он был теплый и липкий от крови, но зрение уже 
возвращалось к ней. Она развернулась, держа плеть и щит наготове.
— Тебе следовало бить наверняка, чтобы прикончить меня одним ударом, крошка, — 
сказала она.
— Я немедленно исправлю эту ошибку, — пообещала Данифай и взмахнула оружием.

Халисстра пробудилась на другой стороне Ущелья Похитителя Душ. Ее привели в 
чувство звуки боя — звон стали, стоны умирающих.
Этот шум заглушили слова из ее видения, которые все еще звучали у нее в мозгу: 
«Прими себя такой, какая ты есть».
Так она и сделает. И при помощи силы, дарованной ей Ллос, она убьет Данифай 
Ионтирр.
Рука ее сжала рукоять Лунного Клинка, лежащего на камнях рядом с нею.
Она села и увидела, что находится на скальном выступе, высоко на горном склоне. 
За ее спиной зияло Ущелье Похитителя Душ. Из него вылетали души и проносились 
над нею.
Каменный карниз почернел от огня, местами даже оплавился. Земля была усеяна 
обгоревшими пауками с опаленной шерстью и поджатыми обуглившимися лапами.
— Знак, Паучья Королева? — спросила она Ллос.
Ничего.
Потом ветерок поднял мертвых пауков в воздух, закружив их в маленьком 
водовороте. Застыв, Халисстра наблюдала, как их крохотные тела беспорядочно 
мечутся в небе по прихоти ветра. Она сочувствовала им.
Глядя на мертвых пауков, она ощутила вдруг глубокий душевный трепет. Она 
усмехнулась свирепо и ненавидяще. Она наконец поняла.
Ллос велела ей принять себя такой, какая она есть.
Она нетерпеливо вскочила и оглядела склон.
Вот она. Узкая глубокая трещина, похожая на щель.
— Теперь я поняла, — прошептала она.
Халисстра вогнала в щель клинок до середины, ухватилась за рукоять обеими руками 
и дернула вбок. Меч не поддавался. Она повторила попытку еще раз. И еще. Она 
рычала и дергала.
Лунный Клинок треснул. Вспыхнуло малиновое пламя. Когда сталь клинка сломалась, 
что-то в Халисстре сломалось тоже. По ее лицу струились слезы, и она не понимала 
почему. Крохотное семя сомнения, ненависти, жажды силы, таившееся в ее душе, 
проросло и расцвело пышным цветом. Как и перед падением Чед Насада, у нее 
возникло ощущение, что все прошлое было сном.
Нет, поняла она. Не сном. Испытанием.
И она наконец выдержала его.
Она была Халисстрой Меларн, Первой Дочерью Дома Меларн, слугой Паучьей Королевы, 
и она знала, что должна сделать.
Она должна убить Данифай.
Ей необходимо было убить Данифай, так же как когда-то ей казалось необходимым 
увидеть свою бывшую рабыню свободной.
Халисстра смотрела, как обломок меча в ее руке почернел и съежился, свернулся и 
умер, будто мертвые пауки, которыми был усыпан карниз.
Она обрела новый священный символ. И получила знак.
Молитвы, которые она затвердила именем Эйлистри, магия, накопленная в мозгу, 
чтобы обратить ее против Ллос, разом покинули ее. Она вздохнула, обмякла и 
удержалась на ногах, лишь привалившись к скале.
Халисстра была полностью опустошена.
Из трещины в камне появился маленький черный паук и побежал по ее руке, руке, 
держащей сломанный меч. Она смотрела, как он вонзил зубы в ее тело.
Она ощутила не боль, но холод, заполнивший все ее существо. Яд растекся по ее 
венам, и он нес с собой…
Халисстра выгнулась дугой и вскрикнула, когда Ллос вернула ей заклинания, 
стертые из ее разума Эйлистри. Снова потекли слезы, но теперь она, по крайней 
мере, знала почему.
Переполняемая силой, Халисстра утерла лицо и подбежала к краю уступа.
Внизу под нею бушевала битва между демонами, юголотами и дроу. Вдали 
вырисовывался город Ллос, Вечная Паутина мерцала над бездонной пропастью, и 
проклятые Ллос горели в фиолетовом пламени в небе над равниной.
Все это мало интересовало Халисстру. Она смотрела только на Данифай Йонтирр, 
сражающуюся с Квентл Бэнр на узкой тропе, ведущей с карниза вниз.
Держа в руке священный символ, Халисстра вознесла молитву Ллос. Закончив 
заклинание, она почувствовала, как возросла ее сила. Она улыбнулась тому, что 
снова творит заклинания именем Ллос.
Она пропела слова песни баэ'квешел и сделалась невидимой.
Подготовившись, Халисстра выхватила меч Сейилл из заплечных ножен и поспешила по 
тропе к своей бывшей пленнице.

Фарон завис в воздухе и следил за летящими на него никалотами. Он извлек из 
пивафви маленькую склянку с алхимическим огнем, обмакнул пальцы в клейкое, легко 
воспламеняющееся вещество и поспешно произнес могущественное заклинание. 
Окончив, он мысленно наметил в воздухе несколько точек — по соседству с 
атакующими его никалотами, рядом с теми, что летели в сторону жриц, и еще 
несколько — наугад среди меззолотов на земле.
В выбранных им местах появились маленькие шарики огня, взорвавшиеся небольшими, 
но исключительно сильными вспышками пламени и жара. Никалоты взревели. Взрывы 
сбили их всех с курса. Один из четверых приближавшихся к Фарону полетел, дымясь, 
на землю, утащив за собой свои иллюзорные копии.
Юголоты были устойчивы к огню, но не к огню такой силы, какой мог создать Фарон.
Меззолоты внизу ответили на его заклинание шестью десятками огненных шаров, 
взорвавшихся в воздухе вокруг него. Охраняющие заклинания частично защитили 
мага, но обычная одежда на нем вспыхнула и кожа обуглилась.
От взрыва его закружило в воздухе, и он пытался вновь сориентироваться. Наконец 
он отыскал взглядом трех несущихся на него никалотов. Как раз в тот миг, как он 
приготовил очередное заклинание, все трое никалотов разом исчезли.
Телепортация, понял Фарон, выругавшись.
Прежде чем он успел отреагировать, николоты возникли рядом с ним.
Он успел лишь мельком увидеть беспорядочное смешение мускулистых чешуйчатых тел, 
зубастых пастей, черных рогов, машущих крыльев, доспехов, когтей и топоров.
Сталь и когти обрушились на него. Его зачарованный пивафви, пробить который было 
так же трудно, как пластинчатый доспех, выдержал большую часть ударов, но взмах 
одного из когтей пробил его плечо и показалась кровь.
Он взмыл вверх и заложил длинную вертикальную петлю — в поле его зрения вместо 
земли оказались горы, небо и снова земля. Никалоты и их иллюзорные двойники 
пустились за ним в погоню, спеша нагнать, но он был более ловок в воздухе, 
нежели они.
На лету он приступил к следующему заклинанию. Дойдя до середины, он достал 
маленькое зеркальце и зажал его в ладони.
Один из никалотов догнал Фарона и ухватил за лодыжку. Другой врезался в него с 
противоположной стороны. Все втроем они бешено завертелись в воздухе. 
Центробежная сила оторвала никалота от Фароновой ноги.
Фарон уже не различал, где верх, а где низ. Перед глазами у него мелькали то 
небо, то земля, то небо, то земля, то небо, то земля.
В него ударила стрела молнии, выпущенная ультролотом. На никалотов она не 
подействовала — он знал, что юголоты невосприимчивы к молниям, — но ее сила 
пронзила его защитные заклинания и пробила кожу; волосы его встали дыбом. Он 
стиснул зубы и продолжал заклинание.
Схвативший его никалот рычал ему в ухо, яростно взмахивая крыльями и когтями. 
Фарон, как мог, отбивался, стараясь не сбиться с ритма заклинания.
Когти пробили его пивафви и вспороли кожу. Из раны потекла кровь, но Фарон сумел 
выговорить завершающие слова заклинания, одновременно ткнув зеркальцем никалота, 
который держал его. Полыхнула вспышка зеленой энергии, и рев никалота разом 
оборвался, едва магия подействовала на него.
Тело существа обратилось в стекло.
Демон — а с ним вместе и его иллюзорные образы — начал падать, увлекая Фарона за 
собой.
Маг вывернулся из его остекленевших пальцев и с удовлетворением смотрел, как 
трансформированное существо разбилось вдребезги о камни внизу. Двое других 
никалотов и их иллюзорные двойники развернулись и с ревом устремились к нему.
Фарон повернулся и полетел прочь от них, петляя между пылающих душ дроу, 
собираясь для очередного заклинания.
Он бросил взгляд направо, на ультролота. Мага-юго-лота уже окружала мерцающая 
сфера магической энергии, и существо как раз творило очередное заклинание. Фарон 
понимал, что эта сфера делает ультролота неуязвимым для целого ряда не слишком 
могущественных заклинаний.
Фарон резко затормозил и вильнул вправо. Неповоротливые никалоты с руганью 
проскочили мимо.
Надеясь разрушить магию ультролота, Фарон извлек из пивафви хрустальный конус и 
поспешно приступил к заклинанию.
Ультролот закончил первым и указал раскрытой ладонью на Фарона.
Почти все защитные заклинания Фарона разом исчезли, рассеянные контрзаклинанием 
юголота.
Фарон выругался. Этот ультролот должен быть очень сильным магом, чтобы суметь 
таким образом уничтожить его защиту.
Фарон выбросил из головы мысль о своей уязвимости. Он подлетел поближе к 
ультролоту, выговорил последнее слово, поднес конус к губам и дунул.
Из конуса вырвался расширяющийся поток льда и студеного воздуха и охватил 
ультролота. Существо отшатнулось, окутанное облаком леденящего холода.
Фарон видел, что его заклинание причинило ультролоту вред, но было отнюдь не 
смертельным для него.
Он описал в небе круг, озираясь в поисках никалотов.
Их нигде не было видно. Либо они покинули поле боя, либо сделались невидимыми.
Маг взмыл вверх, каждое мгновение ожидая удара топором. Одновременно Фарон 
прибегнул к способности различать невидимые существа. Он сделал это как раз 
вовремя: на него с разных сторон летели никалоты с высоко занесенными топорами.
Мастер Магика отвернул вбок, но недостаточно быстро. Топор глубоко вонзился в 
его плечо. Другой должен был раскроить ему череп, но Фарон исхитрился в 
последний момент поднырнуть под него, и с его головы просто срезало скальп.
Крылья били его по лицу. Никалоты хватали его за пивафви, рвали когтями его 
тело. Их тяжесть увлекала его к земле. Он использовал летательную силу кольца, 
чтобы сопротивляться их натиску, но все равно медленно опускался.
Сотни юголотов ждали внизу.
Истекая кровью, слегка оглушенный, Фарон выкрикнул единственное слово одного из 
самых своих могущественных заклинаний. В качестве оружия оно использовало звук, 
а Фарон полагал маловероятным, чтобы юголоты защитили себя от акустической 
энергии.
Когда магия начала действовать, он ощутил, как она копится у него в горле. Он 
выждал, когда ее станет побольше, и тогда выплеснул в пронзительном вопле, 
зазвеневшем над полем боя. Магия крика прошла сквозь никалотов насквозь, убив 
обоих, и невидимой волной устремилась вниз, пока не врезалась в ожидающих 
меззолотов и не перебила добрую половину их прямо на месте.
Он выровнялся в воздухе, истекая кровью, и развернулся лицом к эльтролоту. В 
небе между ними пылали души, корчась от боли.
Фарон, обожженный и израненный, посочувствовал им.
ГЛАВА 20 

Пнтракис стряхнул с себя последствия леденящего холода, созданного магом-дроу. В 
ушах еще звенело от пронзительного, как у баньши, вопля мага, но в остальном 
магия дроу не причинила ему особого вреда. Его никалотам повезло меньше.
Дела шли совсем не так, как надеялся Интракис. На его войско обрушились клуричир 
и скопище пауков. Его воины хорошо сражались, но демон и пауки — на это он не 
рассчитывал. Поле боя было усеяно трупами. Разумеется, он мог бы вызвать свое 
личное подкрепление, но ему нечего было противопоставить клуричиру или паучьему 
рою.
Следовало чем-нибудь занять демона и пауков, по крайней мере до тех пор, пока он 
не сумеет убить жриц. Интракис вытащил из висящих на боку ножен тонкий 
базальтовый жезл и воззвал к его силе.
Возникший пульсирующий поток черной энергии заструился над полем боя. Там, где 
он протекал, поднимались, цепляясь когтями и шаркая, убитые меззолоты и 
никалоты, даже те, которых только что прикончил маг-дроу. От неумерших юголотов 
в бою пользы меньше, чем от живых, но они пригодятся против паучьего роя и, 
может быть, даже клуричира.
Он разослал по всему полю мысленный приказ, обращаясь к своим новым неумершим:
«Атакуйте клуричира и паучий рой, пока не уничтожите их».
Мертвые послушно повиновались, присоединяясь к своим живым товарищам в 
безнадежной схватке, Удовлетворенный, Интракис прикинул свои шансы.
Вараун хотел, чтобы он убил трех жриц. Он видел только двух. Они сражались друг 
с другом на тропе, ведущей с горы вниз. Интракис решил, что либо увидит их 
мертвыми очень скоро, либо не увидит вовсе. Будет Вараун доволен или нет, с 
Интракиса уже довольно.
«Две из трех жриц находятся на уступе, ведущем вниз от Ущелья Похитителя Душ. 
Телепортируйтесь туда, убейте их и выходите из боя», — безмолвно скомандовал он 
живым никалотам отряда Черного Рога.
После этого мысли Интракиса вернулись к магу-дроу. Он вызвал из памяти слова 
одного из самых сильных своих некромантических заклинаний.

Квентл хлестнула Данифай плетью. Бывшая пленница отклонилась вбок, но 
недостаточно быстро. Змеи впились ей в руку и впрыснули яд. От него было мало 
толку — должно быть, младшая жрица была защищена от действия ядов, — но Квентл 
испытала удовлетворение при виде ее крови. И змеи тоже, они смеялись и шипели.
Данифай стиснула зубы и ринулась в атаку, метя моргенштерном в голову Квентл. Та 
отступила на шаг, отбила удар щитом и ответила взмахом плети. Змеи отлетели от 
кольчуги Данифай. Бывшая пленница развернула оружие и ударила Квентл ниже щита 
рукоятью в живот.
От удара у Квентл перехватило дыхание, и она отшатнулась. Данифай прыгнула 
вперед…
И вскрикнула от боли.
С правой стороны ее груди высунулся клинок, обрызгав Квентл кровью. Глаза 
Данифай потрясенно раскрылись, став огромными, как монеты. Она взглянула вниз, 
на кусок стали, на пядь торчащий из ее груди.
Позади Данифай стояла женщина-дроу, чье заклинание невидимости утратило силу в 
момент нападения. Лицо ее было настолько искажено ненавистью, что Квентл не 
сразу узнала ее.
Это была Халисстра Меларн.
Вероломная жрица приблизила губы к уху Данифай и шепнула:
— Прощай, бывшая пленница.
Фарон знал, что уязвим, — его защитные заклинания были рассеяны, — но с этим он 
ничего не мог поделать. А раны, нанесенные никалотами, продолжали кровоточить 
куда более обильно, чем можно было ожидать от таких относительно небольших 
царапин. И с этим он тоже ничего поделать не мог и все больше слабел от потери 
крови. Долгая дуэль заклинаний была ему не под силу.
Они с ультролотом кружили на расстоянии, не сводя друг с друга глаз. Внизу шла 
резня. Воздух гудел от рева клуричира. Бурлящий паучий рой шуршал, словно волны 
Темного озера.
Ультролот начал заклинание, чертя пальцами в воздухе замысловатые фигуры. Фарон 
ответил тем же.
Ультролот закончил первым, и с кончиков его пальцев сорвался черный луч. Фарон 
увернулся, но недостаточно проворно. Луч ударил его в руку.
Отрицательная энергия проникла в него и начала высасывать душу. Легкие его на 
миг застыли. Тело ослабело. Разум затуманился. Магия стерла из его памяти с 
полдюжины самых могущественных заклинаний разом.
Он изо всех сил пытался сохранить связность мысли, чтобы продолжить свое 
заклинание. Моргая, оглушенный, он выдавливал из себя магические слова. 
Ухитрившись выговорить последнее, он вяло взмахнул рукой в сторону ультролота, и 
существо обволокло зеленое силовое поле.
Фарон знал, что оно не причинит вреда магу-юголоту. Оно лишь не давало ему 
телепортироваться или как-то иначе перемещаться с помощью магии. Это был 
странный выбор заклинания, но Фарон кое-что задумал.
Пока озадаченный ультролот размышлял над заклинанием, сотворенным его 
противником — темным эльфом, Фарон, борясь с оцепенением, вытащил из пивафви 
крохотный шарик гуано летучей мыши и щепотку толченого кварца. Для того чтобы 
его хитрость удалась, ему нужно будет быстро сотворить одно за другим два 
заклинания. Он зажал гуано между большим и указательным пальцами и произнес 
слова.
Ультролот обнажил меч и рубанул окружившее его зеленое поле. Фарон решил, что 
меч, должно быть, обладает способностью поглощать или рассеивать магические 
воздействия, которых коснется.
Клинок отсек от энергетического поля изрядный кусок, заставив оставшуюся часть 
завибрировать. Но поле не исчезло. Фарон облегченно вздохнул и закончил первое 
из двух заклинаний. Шарик гуано превратился в маленькую каплю огня. Фарон указал 
пальцем на ультролота и начал второе заклинание.
Шарик стек по его пальцу и стремительно понесся прочь. Он остановился прямо 
перед ультролотом, но не взорвался. Там он начал вращаться, накапливая энергию.
Ультролот понял, что это такое, — огненный шар замедленного действия. Существо 
задвигало длиннопалыми руками, творя собственное заклинание, возможно, чтобы 
уничтожить огненный шар.
Фарон поспешно подбросил в воздух кварцевый порошок и начал торопливо читать 
второе заклинание. Он закончил его в тот же миг, когда ультролот завершил свое.
Двеомер Фарона заключил и ультролота, и огненную каплю в силовую сферу. В тот же 
самый момент заклинание ультролота — нет, не контрзаклинание для огненного шара; 
возможно, юголот решил, что эти слова защитят его, — создало вокруг мага-дроу 
поле черной энергии. Магия сковала тело Фарона и заставила его окостенеть. Он не 
мог пошевелить даже мизинцем, хотя кольцо все еще позволяло ему летать. Он 
превратился в летучую статую.
Двое уставились друг на друга над полем боя: темный эльф, неподвижный и 
беззащитный, и ультролот, запертый в ловушке и неспособный телепортироваться 
прочь.
Фарон начал мысленный отсчет: четыре… три… Ультролот понял, какая ему грозит 
опасность, и отчаянно рубанул сферу силы мечом. Клинок прорубил в куполе дыру, 
но недостаточно большую, чтобы существо могло проскользнуть в нее.
Огненная капля вращалась все быстрее и начала жужжать. Ультролот прорубил еще 
одну дыру, крест-накрест, и попытался протиснуться в нее. Два… один…
Ультролот уже высунул из силовой сферы голову и плечи, когда капля Фарона 
расцвела огнем.
На миг внутри сферы возник ад. Язык пламени вырвался из дыры в ее боку, поглотил 
голову ультролота и взметнулся на двадцать шагов в небо.
Снизу донеслись вопли потрясенных юголотов. Взрывы повторялись снова и снова. 
Фарон не сомневался, что ультролот защищен от огня и жара, но никакая защита не 
способна спасти от огненной бури в сфере. Жар уничтожил тело мага-юголота, 
превратил его голову и плечи в черные угли.
Когда спустя мгновение огонь угас, стала видна скукожившаяся и почерневшая 
оболочка, часть которой находилась внутри сферы, а часть — снаружи. Больше от 
ультролота не осталось ничего.
Если бы Фарон мог пошевелиться, он улыбнулся бы.
ГЛАВА 21 

Халисстра повернула меч Сейилл в выгнувшейся спине Данифай, и бывшая пленница 
задохнулась от боли. Халисстра наслаждалась каждым ее трудным, захлебывающимся 
вдохом. Из-за Данифай на них с изумлением глядела Квентл Бэнр. Халисстра не 
обращала на нее внимания. Она смотрела только на свою бывшую рабыню. До 
верховной жрицы ей дела не было. Моргенштерн выпал у Данифай из рук.
— Госпожа… Меларн, — тихо выговорила она.
Халисстра решила, что хочет увидеть лицо Данифай перед смертью. Она выпустила 
рукоять меча Сейилл и позволила своей бывшей рабыне повернуться.
Из груди Данифай сбоку торчал на треть клинок меча Сейилл, будто окровавленный 
вымпел. Взгляд прекрасных серых глаз Данифай был до нелепости мягким. Она 
смотрела на Халисстру и улыбалась окровавленным ртом.
— Не называй меня больше госпожой, — бросила Халисстра.
Пухлые губы Данифай скривились от боли. Она подняла руку, будто хотела коснуться 
лица Халисстры. От этого усилия она вздрогнула.
— Халисстра… — прошептала она, отделяя каждое слово от другого болезненным 
вздохом, — прости… меня.
Слова ее не сразу дошли до Халисстры. Когда она поняла, из глаз у нее хлынули 
слезы; она не могла остановить их. Ей мгновенно вспомнилось все, что у них с 
Данифай было общего, все их секреты, их заветные желания. Благодаря связующему 
заклинанию они вместе прошли через столь многое, узнали друг друга так хорошо. 
Она с изумлением поняла, что ей жаль, что все в конце концов так закончилось.
— Простить? — переспросила Халисстра, и голос ее дрогнул. — Простить? Никогда!
Данифай кивнула. Вокруг клинка, торчащего из ее груди, сочилась кровь. Халисстра 
промахнулась мимо сердца.
— Я понимаю, — сказала Данифай, продолжая тянуть к ней руку.
Против своей воли Халисстра тоже начала поднимать к ней руку, но остановилась.
— Я скучала по тебе, госпожа, — сказала Данифай.
Халисстра сморгнула слезы и взяла наконец Данифай за руку.
— Я тоже скучала по…
Стремительная, как гадюка, Данифай схватила Халисстру другой рукой и дернула на 
себя, пронзив лезвием ее собственного клинка.
Халисстра ухватила ртом воздух, когда сталь пробила сначала ее кольчугу, а потом 
и тело. Она чувствовала, как сталь скрежетнула по ребрам и вышла из спины. 
Пивафви ее начал пропитываться теплой кровью.
Она должна была догадаться. Должна была догадаться.
Глаза ее обратились поверх плеча Данифай на Квентл.
Жрица Бэнр злорадно улыбалась, сжав в руке плеть.
Данифай обвила Халисстру руками и крепко прижала к себе. Халисстру пронзила 
боль.
— Я ни за что не прошу прощения! — прошипела Данифай ей на ухо.
Превозмогая боль, Халисстра ответила ей таким же крепким объятием.
Обе они задыхались от боли.
Тела их были спаяны воедино, связаны сталью. Кровь их смешалась. Связь иного 
рода снова объединила их.
Халисстра склонила голову на плечо Данифай странно нежным жестом.
— Я тебя ненавижу, — шепнула она.
Данифай подняла руку и погладила Халисстру по волосам, как делала это 
бессчетными ночами прежде.
— Я знаю, — ответила Данифай.
Халисстра любила ее, несмотря ни на что.
— Я знаю, — снова сказала Данифай, и объятие ее ослабло.
Халисстра не могла больше вынести этого. Застонав, она оттолкнула Данифай и 
вскрикнула, когда лезвие выскользнуло из ее тела. От толчка обе они потеряли 
равновесие и повалились на землю. Тело Данифай по-прежнему было пронзено сталью. 
Вдвоем они сидели на земле Ллос, истекая кровью и задыхаясь.
Квентл Бэнр разглядывала их обеих.
— Ну вот и конец, — сказала она и шагнула к Данифай.
Змеи ее плетки уставились на бывшую рабыню.
Шипение и треск заставили обернуться Халисстру, заставили обернуться Квентл, 
заставили обернуться ее змей.
Вокруг них возникали никалоты, телепортирующиеся снизу, с поля боя. Один, три, 
восемь, двенадцать — самый мелкий из них был выше даже Квентл. Мускулы 
перекатывались под их чешуйчатой кожей. У каждого в руке был испещренный рунами 
топор. Морды их злобно скалились.
Лицо Квентл исказилось отчаянием. Она взглянула на никалотов, на Данифай, на 
Халисстру. Халисстра прочла нерешительность в ее глазах. Нерешительность 
сменилась ненавистью.
— Это не ты! — визгливо бросила она Данифай.
Не обращая внимания на никалотов, верховная жрица высоко занесла плеть для 
убийственного удара, когда на самом верху нелепой громады города Ллос 
распахнулись двойные двери обители Паучьей Королевы. Из храма ударили лучи 
фиолетового света.
Халисстре показалось, что время остановилось. Движение застыло. Все живые 
существа в окрестностях города Ллос — юголоты, дроу, демоны, дреглот — замерли. 
Все взгляды обратились на Вечную Паутину, на город Паучьей Королевы.
Масса пауков, скопившихся на дальней стороне равнины, шевельнулась и 
закопошилась. Издаваемые их движением звуки напомнили Халисстре звуки ливня, 
которые она слышала в Верхнем Мире.
Сердце ее застучало, дыхание участилось. Она с такой силой сжала в кулаке 
обломок Лунного Клинка, что казалось, кожа на пальцах вот-вот треснет. Она едва 
чувствовала боль от раны. Данифай лежала от нее в нескольких шагах, лицом к 
городу, широко раскрыв глаза, тяжело дыша, плащ ее был пропитан кровью. Губы 
бывшей пленницы шептали слова могущественной исцеляющей молитвы. Меч Сейилл 
выскользнул из ее тела, и рана закрылась. Халисстра эхом повторила молитву, и ее 
рана тоже затянулась.
Квентл не замечала их. Застыв, она стояла и смотрела на город Ллос, продолжая 
высоко держать занесенную для удара плеть.
В небе над Равнинами Пылающих Душ висели горящие души, они корчились от боли, и 
из их вечных форм вытекала слабость. От обители внезапно налетел ветерок. Он 
сделался порывистым, перешел в завывающий ураган, и в его воплях слышался голос 
Ллос, вернее, множество их, семь голосов из видения Халисстры: «Йор'таэ».
Никалоты вокруг них переглянулись. Халисстра видела неуверенность и страх в их 
глазах.
И они разом исчезли, телепортировавшись туда, откуда пришли. Отступление быстро 
распространилось на уцелевшие остатки войска, и они тоже бежали. Клуричир, 
израненный и с оторванной клешней, тем не менее еще раз набил полную пасть 
меззолотами и тоже ретировался. Паучий рой рассеялся, и существа поспешили назад 
в свои убежища в скале. Меззолоты, оживленные ультролотом, рухнули на землю, 
такие же неподвижные, как она.
По всем Равнинам Пылающих Душ валялись трупы. Фарон Миззрим, странно 
неподвижный, висел в небе над разоренной землей. Джеггреда Халисстра не видела 
нигде.
— Она выбрала, — сказала Данифай и поднялась на ноги.
Халисстра сделала то же самое.
По телу Квентл Бэнр пробежала дрожь, но от восторга или от страха, Халисстра не 
знала.
Фарон не мог ни двигаться, ни говорить. Он управлял своим полетом при помощи 
кольца, следующего его ментальным командам. По бокам продолжала струиться кровь 
из ран, нанесенных ему никалотами.
Он услышал зов Ллос, увидел, как раскрылись двери ее храма, но это его не 
интересовало. Если одна из жриц Ллос не окажет ему помощи, и скоро, — он умрет 
от потери крови.
Он развернулся в воздухе так, чтобы видеть землю. Внимание его привлекло 
движение внизу: Джеггред, пошатываясь, поднялся из-под груды тел меззолотов — 
весь в крови, одна из меньших рук оторвана по локоть, на месте глаза зияет 
окровавленная дыра. Дреглот смотрел не на храм Ллос, но на тропу, ведущую к 
Ущелью Похитителя Душ, туда, где стояли три жрицы.
Халисстра Меларн каким-то образом последовала за ними.
Квентл, Данифай и Халисстра стояли высоко над полем сражения, глядя на обитель 
Ллос. Они напомнили Фарону королев, обозревающих свои владения.
В небе вокруг Фарона по-прежнему горели фиолетовым огнем души. Через некоторое 
время, пройдя чистилище, они летели дальше, в город Ллос.
Фарон знал, что жрицы тоже прошли через чистилище. И он. И Джеггред — на свой 
манер.
Он подлетел к ним, удивляясь, что они не перебили друг друга.
Фарон предположил, что зов Ллос был сильнее их взаимной ненависти. Голос Паучьей 
Королевы сдерживал их конфликт, так же как вера в нее гасила конфликты, 
свойственные обществу дроу.
Перед глазами у него все плыло, но он старался удержать сознание. Он слабел. Маг 
хотел обратиться к Квентл, но не мог говорить. Он подлетел к тропе.
Жрицы заметили его приближение. Халисстра подобрала с земли меч, но ни одна и не 
подумала помочь ему. Он опустился рядом с Квентл.
Позади и снизу он услышал, как Джеггред вприпрыжку поднимается по тропе.
— Твой мужчина вернулся, — с ухмылкой сказала Данифай, хотя Фарон с 
удовлетворением отметил, как она поморщилась от боли.
— И твой возвращается, — бросила Квентл через плечо, имея в виду Джеггреда.
Жрица Бэнр некоторое время разглядывала Фарона. На лице ее застыло странное 
выражение, и Мастер Магика видел, что его жизнь висит на волоске.
— Ты способен летать благодаря кольцу, но в остальном неподвижен? — спросила 
Квентл.
Фарон не мог ответить.
— Надо применить контрзаклинание, — решила верховная жрица.
Фарон вздохнул бы с облегчением, если бы мог.
Квентл произнесла заклинание, и, когда она окончила его, Фарон по-прежнему не 
мог пошевелиться.
Мрачная усмешка промелькнула по лицу настоятельницы Арак-Тинилита.
— Больше никаких полетов, — сказала она.
Он проверил ее слова, мысленно приказав кольцу поднять себя в воздух. Ничего не 
вышло. Эта дрянь уничтожила магию в его кольце!
— Богиня зовет меня, Мастер Миззрим, — заявила жрица Бэнр. — Ты исполнил свое 
предназначение, как положено мужчине. Но теперь твоя душа принадлежит ей.
Джеггред выскочил на тропу, отдуваясь, весь в крови, с неровным обрубком вместо 
руки.
— Госпожа, — обратился дреглот к Данифай и с неприкрытой ненавистью взглянул на 
Квентл и Фарона.
Данифай посмотрела на Джеггреда, на Фарона, на Равнины Пылающих Душ.
— Богиня зовет нас, Квентл Бэнр, — сказала она Квентл. И, обращаясь к Джеггреду, 
добавила: — Отнеси Мастера Миззрима вниз, на равнину, и оставь его там. Как 
сказала госпожа Квентл, его душа принадлежит Паучьей Королеве.
Фарону хотелось проклясть их, хотелось сотворить заклинание, хотелось 
выругаться, но он ничего не мог сделать. Сердце отчаянно колотилось в груди.
Джеггред ни о чем не спрашивал. Он злобно глянул Фарону в лицо и потянулся к 
нему боевыми ручищами.
Мага захлестнула волна надежды. Ультролот не уничтожил его заклинание 
непредвиденных обстоятельств. В тот миг, как дреглот коснется его, появится 
магический кулак. Им Фарон мог управлять мысленно. Он напрягся, готовясь.
Джеггред поднял голову и попятился.
— Он говорил, что произнесет заклинание на всякий случай и что если я дотронусь 
до него… — Джеггред умолк, глядя на Фарона.
Сердце Фарона оборвалось. Почему именно теперь дреглот решил продемонстрировать 
некое подобие ума? Данифай фыркнула.
— Вы всегда были слишком очевидны, Мастер Миззрим, — сказала она и произнесла 
контрзаклинание. Когда она закончила, магия Фарона на случай непредвиденных 
обстоятельств исчезла. — Давай, Джеггред, — велела она.
— Прощай, мужчина, — добавила Квентл, и в голосе ее не было и следа каких-либо 
эмоций.
Джеггред сгреб его боевыми руками и поскакал вниз по тропе. Добравшись до 
равнины, он перевернул Фарона так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.
— Я предпочел бы убить тебя сам, — сказал дреглот. — Как? Никакого оскорбления в 
ответ?
Дреглот рассмеялся, и его зловонное дыхание пахнуло Фарону в лицо.
Мастер Магика и представить не мог, что одним из последних ощущений в его жизни 
будет смрадное дыхание Джеггреда.
Джеггред прошагал немного дальше и бросил Фарона на каменистую землю. Маг упал 
на бок, лицом к Вечной Паутине, к городу Ллос, к полчищам пауков, скопившихся на 
Равнинах Пылающих Душ.
Откуда-то сверху и сзади он услышал голос Данифай:
— Спасайся, если сумеешь, Джеггред Бэнр. Меня призывают в обитель.
После этого до Фарона донеслись слова заклинания. Несколько мгновений спустя все 
три жрицы проплыли над ним в виде облачков серого тумана. Быстрые, как стрела, 
словно состязаясь друг с другом в скорости, они спешили предстать наконец перед 
Ллос.
Пауки внезапно ринулись вперед. Фарон смотрел, как они приближаются — стена 
глаз, когтей, лап и клыков. Они накатывались с шелестом, словно волна. На ходу 
они пожирали трупы павших, в считаные минуты начисто обгрызая мясо с костей. 
Фарон надеялся, что истечет кровью прежде, чем они доберутся до него.
Он слышал позади себя проклятия Джеггреда, сопровождаемые затихающим топотом, — 
это дреглот убегал по тропе обратно к Ущелью Похитителя Душ.
«Осел обзавелся наконец крупицами здравого смысла», — подумал маг.
Фарон не мог даже зажмуриться. Он мог лишь смотреть на приближающуюся волну и 
ждать, когда его съедят заживо. Кровотечение убивало его недостаточно быстро.
Он видел, как орда обгладывает один труп за другим. И знал, что последним его 
ощущением будет не вонь Джеггреда. Это будет боль.
ГЛАВА 22 

Втроем, но не вместе, Данифай, Халисстра и Квентл мчались на крыльях ветра над 
Равнинами Пылающих Душ, над воинством Ллос, над Вечной Паутиной, прямо к вершине 
города Паучьей Королевы. Жрицы опустились на каменную дорожку, что шла вокруг 
обители, и снова вернулись в свою телесную форму.
Квентл метнула на Данифай ненавидящий взгляд.
При виде гигантской пирамиды у Халисстры возникло ощущение, что все это с нею 
уже было. Она заглянула в двери храма и поняла, что там все выглядит точно так, 
как в ее видении. Наклонные стены были затянуты паутиной. Процессия из помеси 
дроу с гигантскими «вдовами» выстроилась вдоль прохода, ведущего к помосту. По 
обе стороны от него стояли йоклол, их бесформенные скользкие тела были на 
удивление изящны, по бокам свисали восемь похожих на щупальца рук. У йоклол не 
было лиц, лишь по одному горящему красному глазу, которым они уставились на жриц 
с высоты своих бесформенных, похожих на колонны тел.
Ллос сидела на помосте в облике восьми пауков, восьми гигантских «черных вдов». 
Она излучала такую силу, что Халисстра едва не рухнула на колени. От тел богини 
во все стороны расходилась паутина, она тянулась к стенам, проникала сквозь них 
и исчезала во вселенной.
Весь мир — ее сети, вспомнила Халисстра.
Рядом с нею Данифай и Квентл благоговейно взирали на богиню. Все три униженно 
распростерлись ниц перед дверью.
Голоса Ллос зазвучали в голове Халисстры, — несомненно, в головах всех трех 
жриц.
Входи, Йор'таэ.
Как одна, жрицы поднялись и ступили через порог. Халисстра не заметила, кто из 
них сделал первый шаг.
Бок о бок они зашагали по проходу. Вдовы Абисса зашевелились, когда они 
проходили мимо. Восемь пар глаз Ллос следили за их приближением. Халисстра не 
могла отвести взгляда от этих глаз. Самый крупный из восьми пауков сидел в 
центре. Как и в видении Халисстры, он казался странно неподвижным, будто 
выжидал.
Она осознала, что беззвучно шепчет слова молитвы при каждом шаге. Данифай и 
Квентл делали то же самое. Все три сжимали в руках священные символы Ллос — 
разные священные символы.
Они приблизились к помосту и остановились, маленькие и ничтожные, перед восьмью 
телами своей богини. Каждый из пауков был размером с Джеггреда, а восьмой — в 
полтора раза больше его. Халисстра не могла оторваться от пустых глаз этого 
восьмого паука.
Восемь тел Ллос взирали на них с высоты — воплощение хищников. На их блестящих 
черных телах не было ни пятнышка. Каждая длинная грациозная лапа оканчивалась 
острым когтем длиной в руку Халисстры. В черных фасетчатых бесстрастных глазах 
отражался окружающий мир. Семь мандибул медленно шевелились в семи зубастых 
пастях. Восьмой паук стоял неподвижно и ждал.
Взгляд Ллос обратился сначала на Данифай, потом на Халисстру, на Квентл.
Каждая из жриц по очереди опустилась на колени. Каждая склонила голову и 
уставилась в пол. Никто не осмеливался заговорить.
Халисстра обливалась потом. Ей было трудно дышать. Голова кружилась.
Неужели Ллос выбрала ее? Эта мысль была и волнующей, и отталкивающей 
одновременно.
Лишь одна из вас покинет мою обитель живой, — мысленно произнесла Ллос, и ее 
семь голосов вонзились в виски Халисстры, будто шипы.
Каждая из жриц искоса взглянула на остальных.
С жуткой внезапностью восьмое тело Ллос пришло в движение, метнулось вперед и 
схватило Данифай в пасть.
Бывшая пленница лишь вскрикнула.
Паучья Королева оторвала Данифай от пола, вонзила в ее тело клыки и высосала его 
досуха. Кровь струилась по брюху богини, растекаясь лужей вокруг Квентл и 
Халисстры. Ноги умирающей Данифай судорожно подергивались. Высосав из нее все 
соки, Ллос поглотила ее мясо и кости и выплюнула одежду и оружие, со стуком 
упавшие на пол.
Остальные пауки наблюдали, неподвижные, как ранее восьмой.
Халисстра подумала, что сейчас потеряет сознание, так часто она дышала. Она 
почувствовала, что Квентл смотрит на нее, и повернула к ней голову. Жрица Бэнр 
исступленно улыбалась, продолжая молиться.
Лишь одна из вас покинет эту обитель живой.
Восьмой паук скользнул к Халисстре и навис над нею. Она могла бы пересчитать 
волоски на лапах Ллос. Она крепко зажмурила глаза и продолжала молиться. До нее 
дошло, что она все еще держит в руке меч Сейилл. Остальные семь пауков 
решительно шагнули вперед.
Халисстра стиснула меч с такой силой, что заныли пальцы.
Она ожидала удара клыков. Тянулись долгие мгновения.
Хруст. Влажный звук чего-то рвущегося. Ллос вскрикнула у нее в мозгу, и этого 
звука оказалось достаточно, чтобы Халисстра и Квентл распластались ничком на 
залитом кровью полу. Халисстра с трудом поднялась на четвереньки, открыла глаза 
и посмотрела наверх. Она должна была видеть.
Перед нею семь тел Ллос рвали на части восьмое, пожирая собственную сестру. Они 
впивались мандибулами в конечности своей восьмой сестры. Та билась на помосте, 
сотрясая паутину, заставляя содрогаться всю вселенную. Ее наружная оболочка 
полопалась во многих местах.
Вдовы Абисса позади Халисстры тревожно засуетились. Семь пауков попятились, из 
пастей у них еще свешивались куски плоти восьмого. Две йоклол поспешили к 
разорванному телу восьмого паука. Они скользнули на помост и обхватили своими 
щупальцами лапы восьмого паука, грудь и живот. Они начали разрывать его 
оболочку, методично переходя от одной лапы к другой, потом к туловищу и к 
голове.
Ллос завопила снова — восьмью женскими голосами. Из растерзанного тела восьмого 
паука потекла темная жидкость, ихор, который стекал на пол рядом с Халисстрой и 
смешивался с кровью Данифай. Оболочка Ллос была изодрана в клочья.
Халисстра в ужасе вскочила на ноги, пошатываясь. Что происходит? Она отступила 
на шаг, глядя на свою богиню широко раскрытыми глазами. Квентл тоже поднялась и 
отшатнулась, в глазах ее застыла неуверенность.
По рядам вдов Абисса пробежал шепот. Йоклол вернулись на свои места возле 
помоста.
Оболочка Ллос лопнула с влажным хрустом и затихла. Из тела паука вытекал ихор, 
заливая ноги Халисстры.
В обители воцарилась тишина.
Халисстра не знала, что говорить, что делать. Квентл стояла с ошеломленным 
видом.
Халисстра открыла было рот, собираясь заговорить, и…
На помосте что-то задвигалось, закопошилось среди волос, оболочки и крови.
Одним рывком обновленное тело Паучьей Королевы выбралось из старого, отделившись 
от прежней оболочки с еще более громким, влажным, чавкающим звуком. Богиня 
окончила свою божественную линьку и предстала, мокрая и сверкающая, перед 
Халисстрой и Квентл.
Ее сияющее черное тело по-прежнему было телом гигантской «черной вдовы», но 
вместо паучьей головы из ее груди вырастало тело дроу, прекрасное лицо, 
полногрудая фигура…
Данифай Йонтирр.
Йор'таэ.
Восьмое Лицо Королевы Паутины Демонов.
Ллос трансформировалась.
Халисстра не могла пошевельнуться, не могла думать.
«Лишь одна из вас уйдет отсюда живой», — посулила Ллос.
Халисстра упала на колени и стала ждать смерти.

Громфа привело в чувство похлопывание по щекам.
— Архимаг, — произнес голос, голос Прата. — Архимаг, откройте глаза.
Громф, щурясь, приоткрыл глаза и увидел, что смотрит прямо в озабоченное лицо 
Прата Бэнра. Громф лежал на полу своего кабинета.
Юное лицо Прата прорезала улыбка, и он заявил:
— Вы появились из ниоткуда, весь обгоревший, и повалились на пол. И пролежали 
так больше часа. Я боялся двигать вас и оставить тоже боялся. Я рад видеть вас 
живым, Архимаг.
Громф улыбнулся, и его обожженные губы растрескались.
— Разделяю твою радость, ученик, — сказал Громф. — Но?..
Прат, продолжая улыбаться, лишь помотал головой.
Последнее, что помнил Громф, — он пытается произнести заклинание телепортации, 
чтобы уйти от взрыва главного защитного заклинания. Он не успел закончить его 
вовремя, так же как…
И тут его осенило: его заклинание на случай непредвиденных обстоятельств. В 
потоке событий он забыл о нем, но, когда главное защитное заклинание вобрало в 
себя пространственный замок, оно позволило ему бежать.
Однако лишь после того, как тело его было «физически поглощено магической 
энергией». И у него не было исцеляющего кольца. Он оставил его на теле Ларикаль.
— Теперь, когда вы очнулись, Архимаг, — сказал Прат, — я пошлю за жрицей.
Громф качнул головой, и это движение отозвалось стреляющей болью в шее.
— Нет. — Он не стал утруждать себя объяснением причин. — Нет, ученик.
У Громфа было странное ощущение, что события повторяются. Он уже был в подобном 
состоянии не так давно, после схватки с личдроу, но тогда над его обгоревшим 
телом склонялся Нозрор.
Все шло по кругу.
Прат склонился над ним и окинул взглядом обожженное тело Громфа.
— У вас сильные ожоги, Архимаг, — предупредил он.
Громф прекрасно знал это. Кожа его по ощущениям была жесткой, как подошва. На 
свои руки ему не хотелось даже смотреть. Не хотелось шевелиться, и долго еще не 
захочется.
— Прат, — сказал он, — на первой пространственной полке в третьем ящике с левой 
стороны стола стоят исцеляющие мази в металлических банках. Принеси их.
Прат поднялся, но Громф едва не схватил его за руку:
— Подожди! — воскликнул он. — Что с Домом Аграч-Дирр?
Легкое движение воздуха возвестило о сработавшем заклинании телепортации.
Громфу нужно будет снова восстановить защиту. Никто не должен быть в силах 
телепортироваться в его кабинет.
— Архимаг! — воскликнул голос.
Нозрор.
Шаги, потом над Архимагом возник пухлый Мастер Магика. Громф видел, как 
посуровело его лицо при виде ожогов своего господина.
— Вы живы, — сказал Нозрор. — Я рад. — И приказал через плечо: — Ученик! Пошли 
за жрицей!
Громф покачал головой:
— Он достает из моего стола исцеляющие мази, Мастер Нозрор. В ближайшее время я 
намерен обходиться без внимания очередной жрицы Ллос.
Он попытался рассмеяться, но вместо смеха получился болезненный кашель.
Нозрор понимающе улыбнулся.
— Я полагаю, филактерия уничтожена? — спросил он.
Архимаг ухитрился кивнуть.
— Уничтожена, — ответил он. — Я как раз спрашивал Прата насчет Дома Аграч-Дирр.
— Храм был полностью разрушен взрывом, Архимаг, — сообщил Нозрор. — Вместе с ним 
погибли многие воины Дома. После этого Дом Хорларрин пробил наконец брешь в 
стене. Казалось, что Дом Аграч-Дирр падет и будет истреблен Хорларрин. Но…
— Но?.. — переспросил Громф.
— Но прибыла Верховная Мать Бэнр с отрядом воинов и остановила штурм. Она 
встретилась с Аниваль Дирр, теперь, по-видимому, Верховной Матерью Дома 
Аграч-Дирр, и они, похоже, пришли к взаимопониманию. Дом Аграч-Дирр будет 
вассалом Дома Бэнр.
Громф улыбнулся сквозь боль. Аниваль и Дом Аграч-Дирр на века будут признательны 
Триль, став, по сути, продолжением Дома Бэнр. Его сестра снова удивила его. Он 
напомнил себе никогда больше не недооценивать ее.
— Вы сослужили городу великую службу, Архимаг, — сказал Нозрор.
— Это точно, — подхватил Прат, отрываясь от поиска.
Громф кивнул. Он знал это. Но исцеление будет долгим — и для него, и для города. 
На миг Громф подумал, что сталось с дергарским топором, которым он уничтожил 
филактерию и забрал душу личдроу. Он оставил его в храме.
Архимаг выбросил эти мысли из головы. Личдроу ничтожен навсегда.
Он надеялся на это.
— Исцеляющие мази, ученик, — напомнил Громф Прату.

Квентл смотрела в лицо Ллос, в лицо Данифай, и пыталась совладать со своим 
гневом, со своим разочарованием, своим стыдом.
Данифай Йонтирр, лишенная Дома рабыня, стала Йор'таэ Ллос.
Ярость Квентл была столь жгучей, что она едва могла дышать. Тяжесть ее стыда 
была столь велика, что она едва могла стоять. Халисстра распростерлась на полу 
рядом с Квентл. Верховная жрица взглянула на нее, взглянула на восемь воплощений 
Ллос, на тело Данифай, растущее из туловища самого крупного из пауков, и 
медленно, с величайшим трудом склонилась до пола.
Пусть Квентл не стала Йор'таэ, но она осталась верной слугой Ллос.
Когда она подняла глаза, то осмелилась спросить:
— Зачем?
В этом вопросе прорвался наружу закравшийся в ее голос гнев.
— Зачем было воскрешать меня из мертвых? — вопросила она. — Зачем было делать 
меня настоятельницей Арак-Тинилита? Только ради… этого?
Она вспоминала о тех многочисленных случаях, когда спокойно могла убить Данифай, 
и проклинала себя за ошибку. Она была дурой, самонадеянной дурой.
Восемь тел Ллос подались вперед, причем восьмое было в центре. Квентл подумала, 
что сейчас умрет, но вместо этого Данифай — Ллос! — протянула руку и погладила 
ее по волосам неизъяснимо ласковым жестом. Когда она заговорила, раздались 
восемь голосов, но голос Данифай звучал громче остальных.
— Ты ищешь причины, дочь моя, ищешь смысл, и в этом твоя ошибка. Разве ты не 
понимаешь? У хаоса нет причин, нет целей. Он то, что он есть, и этого 
достаточно.
Услышав эти слова, Квентл поняла, в чем была ее вина перед богиней. Она 
потерпела неудачу сама и подвела свой Дом.
Она не намерена была оплакивать свое поражение, не перед своей богиней, особенно 
не перед богиней. Она не доставит Данифай или тому, что осталось от Данифай, 
такого удовольствия.
Квентл подняла голову и взглянула в серые глаза Ллос — глаза Данифай:
— Тогда убей меня. Я не стану молить о жизни.
Она едва не добавила к этим словам богохульственное «тебя», имея в виду Данифай. 
Но Данифай была теперь не просто Данифай, и Квентл должна была смириться с этим. 
Данифай была частью Ллос, Паучьей Королевы, Повелительницы Паутины Демонов, 
богини Квентл, в облике куда более великом, чем прежде.
Полные губы Ллос изогнулись в усмешке, обнажив не зубы, но паучьи хелицеры.
— Именно поэтому ты будешь жить, — сказала Ллос.
Квентл не знала, испытывает ли она облегчение, стыд или и то и другое вместе. 
Она ничего не ответила, просто склонила голову.
— Оставь мою обитель, настоятельница Арак-Тинилита, — велела Ллос. — Возвращайся 
в Мензоберранзан и продолжай возглавлять мой культ в этом городе. Расскажи о 
том, что увидела здесь.
Она во второй раз провела по волосам Квентл, уже не так нежно, словно сдерживая 
желание убить.
— Ступай, — сказала богиня. Она кивком указала на Халисстру и добавила: — Эту 
оставь со мной.
Квентл не стала задавать вопросов. Она поднялась, повернулась и, прошагав между 
вдовами Абисса, покинула храм.
Халисстра не могла пошевелиться. Она слышала, что Паучья Королева говорила 
Квентл, но слова не достигали ее сознания, их смысл просто ускользал от нее.
Данифай — Йор'таэ. Ллос возродилась.
Некоторое время спустя Квентл повернулась, бросила последний взгляд на Халисстру 
— смесь ненависти и уважения — и покинула храм.
Ллос пообещала, что лишь одна уйдет из храма живой. Квентл ушла — живая.
Халисстра приготовилась умереть.
Богиня смотрела на нее. Халисстра чувствовала тяжесть ее взглядов. Она ждала 
укуса ядовитых мандибул, как это случилось в ее видении.
Укуса все не было.
Она осмелилась взглянуть Ллос в лицо и увидела Данифай, но и еще кое-что. Она до 
сих пор сжимала в руке меч Сейилл. Халисстра выпустила его и оттолкнула прочь от 
себя.
— Я виновата, богиня, — униженно обратилась она к Ллос. — Прости меня.
Она знала, что ее отступничество неописуемо. Она танцевала в честь Эйлистри на 
Уровне Ллос, воздвигла на вершине холма на земле Паучьей Королевы храм Темной 
Девы. Она была наихудшей из всех еретиков.
Все восемь ипостасей Ллос разглядывали ее, молчание затягивалось. Когда богиня 
наконец заговорила, зазвучал лишь голос Данифай, но он был исполнен силы, 
исполнен гнева.
— Ты слишком долго была вдали от меня, дочь, — сказала Ллос. — Я не прощу.
Ллос потянулась к ней, нависла над нею. Семь остальных тел окружили ее. 
Халисстра не могла пошевельнуться. Ллос склонилась к ней. Сердце Халисстры 
колотилось.
Шипящий голос Ллос, более чем когда-либо похожий на голос Данифай, прошептал ей 
на ухо:
— Прощай, госпожа Меларн. Ты не стала тем, чем могла бы стать.
Халисстра вскрикнула, когда клыки богини впились в ее шею, два мучительных 
кинжала. Остальные семь пауков тоже метнулись вперед и вонзили клыки в ее тело. 
Боль была мучительной, нестерпимой. От яда кожа ее горела огнем, тело 
раскалилось докрасна. От боли и неизъяснимого восторга тело сотрясла судорога. 
Зрение затуманилось. Она открыла рот, чтобы проклясть Ллос, поблагодарить ее, но 
не могла издать ни звука. Жизнь угасала, угасала в ней. Она мельком подумала, 
что будет с ее душой после смерти. Она страстно мечтала о полном ее уничтожении, 
как у Сейилл.
Халисстра улыбнулась, чувствуя близящийся конец.
Но яд Ллос не убил ее. Она застряла между жизнью и смертью.
— Не смерть, заблудшая дочь, — произнесли восемь голосов Ллос. — Твои грехи 
слишком велики для такого легкого избавления. За свое отступничество ты будешь 
обречена на вечную службу, будешь моей Госпожой Покаяние, моей… пленницей, — 
добавила она голосом Данифай, — не живой и не мертвой. Ты будешь обречена 
проливать кровь еретиков, последовавших за моими дочерью, сыном и бывшим 
супругом. Боль вечно будет снедать тебя. Ненависть будет сжигать тебя. И вина 
станет мучить тебя, но не остановит твоей руки. Это будет твоим наказанием. 
Твоим вечным наказанием.
Халисстра в ужасе взмолилась о смерти. Тщетно.
— Спасения нет, — сказала Ллос. — Подобно мне, ты тоже будешь трансформироваться 
и возрождаться.
Восьмое тело Ллос схватило Халисстру своими педипальпами и подтащило ее к себе 
под грудь. Халисстра безвольно висела в руках своей богини. Из паутинных желез 
Ллос показались шелковистые нити паутины, и она со зловещей грацией обмотала ими 
Халисстру.
Халисстра очутилась в коконе. Он начинался от ног и окутывал все ее тело. Она 
едва ощущала его. Она едва ощущала хоть что-нибудь вообще. Нити залепили ей 
глаза, и она видела одну лишь темноту. Ллос бросила ее на пол.
Там, внутри кокона, яд Ллос преобразил ее. Она отошла от смертной грани. Яд 
насквозь пропитал ее душу, заполнив ее болью, — болью, которой, она знала это, 
не будет конца. Что-то проникало из паутины в ее кожу.
Сила Ллос заглянула ей в сердце и нашла там ненависть, которую Халисстра никогда 
не могла затушить, нашла любовь и прощение, которые та так и не смогла до конца 
взрастить в себе. От прикосновения Ллос ненависть расцвела буйным цветом, а 
любовь и милосердие съежились едва ли не до состояния спор.
Кожа ее загрубела так же, как душа. Сила и тело увеличились под стать ее 
ненависти, Боль возрождения была мучительной. Она открыла рот и закричала. 
Вместо крика раздалось шипение. Она провела языком по губам и обнаружила клыки. 
Она забилась в паутине со всей своей вновь обретенной силой и высвободилась из 
кокона. Вся покрытая слизью, она выкатилась из него на пол обители.
Йоклол склонились к ней и обтерли своими щупальцами. Восемь тел Ллос отступили к 
своей паутине, покончив с нею.
Рядом с собою Халисстра увидела меч. Меч Сейилл. Она сжала его рукоять в руке и 
поднялась.
По клинку пробежало фиолетовое пламя.
Где-то в глубине души крохотная частичка ее смотрела на происходящее с ужасом. 
Маленькая частичка ее прежней, тот кусочек, который находил радость в танцах под 
луной, мог только наблюдать в полном отчаянии и безнадежности.
Остальная часть ее вспомнила прежнюю жизнь, — жизнь, наполненную 
жертвоприношениями, силой и развратом. Она смотрела на клинок в руке, и ей 
страстно хотелось воспользоваться им.
«Может быть, в лесу Веларс», — подумала Госпожа Покаяние и улыбнулась сквозь 
боль.
— Добро пожаловать домой, дочь, — произнесли восемь голосов Ллос.

Квентл стояла возле храма. Она не оглянулась, даже когда услышала крик Халисстры 
Меларн. Она глядела в небо. Там горели красным огнем восемь звезд Ллос, и все — 
одинаково ярко. Восьмая возродилась тоже.
Она проглотила разочарование, достала священный символ, помолилась Ллос и снова 
обратилась облачком.
Квентл полетела прочь от обители, спустилась с вершины переполненного пауками 
города Ллос, потом вдоль Вечной Паутины к туманным Равнинам Пылающих Душ, где 
по-прежнему кишели вдовы Абисса, йоклол и пауки.
Она опустилась на равнине и приняла свой обычный облик среди копошащихся пауков. 
Они не обратили на нее никакого внимания.
Мало что напоминало о сражении с юголотами. Поле боя было дочиста выметено 
ордой.
Как и прежде, души вылетали из Ущелья Похитителя Душ, чтобы угодить в фиолетовое 
пламя Равнин Пылающих Душ, горя и корчась, пока слабость не вытопится из их 
плоти. «Интересно, — подумала Квентл, — когда я в следующий раз буду пересекать 
эту равнину, сколько времени моя душа будет, пылая, висеть в воздухе, пока как 
следует не очистится от слабости?»
Она увидела, как что-то движется по карнизу возле Ущелья Похитителя Душ. 
Громадная фигура окликнула ее и вприпрыжку двинулась по тропе — Джеггред.
Она пошла навстречу племяннику по истерзанной земле. Дреглот прокладывал себе 
путь к равнине между пауков. Он весь был в крови. Между зубов все еще торчали 
ошметки шкур юголотов. Его собственное тело, покрытое бесчисленными ссадинами, 
порезами и кровавыми ранами, выглядело таким же изуродованным и разбитым, как 
окрестные равнины. От одной из его меньших рук остался лишь окровавленный 
обрубок. Приблизившись, дреглот замедлил шаг, очевидно удивленный, что видит ее.
Он вопросительно прищурился, посмотрел ей за спину, на город, на обитель.
— Я знал это, — сказал он, ухмыльнувшись как последний идиот. — Это была она.
Плеть обожгла его шкуру, и он развернулся к верховной жрице, замахнувшись. Ее 
ледяной взгляд остановил его.
— Ты не более чем удачливый дурак, — произнесла Квентл сипло от сдерживаемой 
ярости. — Ллос возродилась, и теперь все будет так, как было прежде. Ты ответишь 
перед Домом Бэнр.
Змеи плетки высунули язычки и зашипели.
Джеггред нерешительно уставился на жрицу.
— Непослушание будет жестоко наказано, мужчина, — добавила она.
Джеггред облизнул губы, склонил голову и преклонил колено:
— Да, госпожа.
Квентл улыбнулась. То, что она запугала Джеггреда, принесло ей небольшое 
удовлетворение, но этого было недостаточно. Она смотрела на макушку головы 
дреглота, размышляя. Она еще не утолила свой гнев.
Жрица вознесла молитву и сотворила заклинание, которое придало ее руке силу, 
способную убить почти любого.
Джеггред услышал ее и поднял настороженный взгляд. Квентл улыбнулась ему.
— Ты хорошо служил Паучьей Королеве, племянник, — сказала она и потянулась 
потрепать его по гриве.
Джеггред заметно расслабился.
Улыбка Квентл угасла. Она ухватила дреглота за жесткую гриву и выплеснула на 
него всю ненависть, весь гнев, всю силу своего заклинания.
Все это обрушилось на Джеггреда, словно булава гиганта. Кости его изогнулись и 
сломались, кожа лопнула, кровь брызнула из глаз, ушей, рта. Он упал на землю и с 
ревом забился в агонии.
— Но ты плохо служил мне, — сказала верховная жрица.
Она взмахнула плетью, чтобы добить дреглота, но заколебалась.
Ей пришла в голову мысль получше.
Полудемон, цепляясь когтями, сумел подняться на ноги. Из его бесчисленных ран 
струилась кровь.
— Она убьет тебя за это! — прорычал он и сплюнул кровь. — Я убью тебя.
Квентл не поняла, имел ли он в виду Триль или Данифай, но в любом случае на это 
оставалось только улыбнуться. Джеггред ничего не понял.
— Ты сослужил свою службу, — бросила она в его окровавленное лицо. — И ты всего 
лишь мужчина.
Вокруг них начали собираться пауки, наверное, привлеченные запахом крови 
Джеггреда.
Квентл взглянула в его красные глаза и добавила:
— Прощай, племянник. Ты — моя первая жертва для возрожденной Паучьей Королевы.
С этими словами она сжала в руке священный символ и вознесла молитву 
возродившейся богине. Магия закружилась вокруг нее, магия, которая вернет ее в 
Мензоберранзан.
Ей было что рассказать своей Верховной Матери.
За миг до того, как заклинание унесло ее из Паутины Демонов, она увидела, как 
тысячи пауков облепили тело Джеггреда и приступили к трапезе.
Услышав вопли дреглота, Квентл улыбнулась.
ЭПИЛОГ 

Невидимая, Алиисза воззвала к магическому наследию, дарованному ей текущей в ней 
кровью демона, и в одно мгновение перенеслась на Равнины Пылающих Душ, на Дно 
Дьявольской Паутины Ллос.
Она очутилась на израненной, покрытой кратерами земле, посреди луж с едкой 
жидкостью, курящихся дымом фумарол и облаков зеленого пара. Алиисзе, защищенной 
кровью демона, все это не могло причинить вреда. Она была на равнине одна.
Позади нее уходила в бездонную бездну и в бесконечность Вечная Паутина Ллос. По 
ее нитям полз город Паучьей Королевы, увенчанный пирамидальным храмом. То же 
делали и пауки, которых тут было больше, чем демонов в Абиссе.
Впереди высились горы с остроконечными вершинами, выше которых Алиисза еще не 
видела. По ним тоже ползали пауки. Алиисза не понимала, что Ллос находит в 
пауках. На взгляд алю, это были отвратительные существа, страшные как смерть.
Она еще не знала точно, что здесь произошло. Знала только, что Ллос возродилась, 
став еще сильнее прежнего.
И что Фарон Миззрим мертв.
Это знание порождало в ней странное ощущение, немножко похожее на то, какое она 
испытывала, не поев несколько дней. У нее сосало под ложечкой и подкашивались 
ноги. Она испытывала чувство потери или, по меньшей мере, упущенной возможности. 
Ей будет не хватать дружеского общения с Фароном, его остроумия. «И я всего лишь 
один раз переспала с ним», — подумала демоница, недовольно надув губки, хотя и 
полагала, что это все же лучше, чем ничего.
Вокруг нее все говорило о великой битве, Отрубленные конечности, сломанные 
оружейные древки, пробитые доспехи, смятые шлемы, истоптанная земля. Благодаря 
прорицанию она знала, что Фарон погиб здесь, сражаясь против Интракиса и его 
смешного отряда Черного Рога. Она пнула ногой шлем никалота, и тот, вращаясь, 
полетел в ближайшую дымящуюся лужу.
Хотя алю и была невидимой, она чувствовала, что город смотрит на нее, что он 
притаился, как это делают пауки, и следит за нею, выжидая какого-нибудь признака 
слабости. Она поняла, что бредет по равнине медленно, словно движется по паутине 
и старается делать это как можно осторожнее, чтобы порожденная ее шагами дрожь 
не разбудила паука.
«Чего не сделаешь ради страсти», — подумала она и улыбнулась сквозь тревогу.
В тени города Ллос, одна посреди Равнин Пылающих Душ, Алиисза методично 
осматривала поле боя. Время от времени она использовала заклинания, но в 
основном полагалась на зрение и способность видеть магические предметы.
Ей на глаза попалось несколько магических мелочей, оставшихся после сражения, но 
ничего интересного для нее, пока…
Здесь.
Не осталось почти ничего. Его одежда была изодрана в клочья. Его тело, даже 
кости исчезли, поглощенные каким-нибудь бешеным юголотом или пауками — полчищами 
пауков или и тем и другим.
Но кое-что все же уцелело. Алиисза нагнулась, подняла это и поднесла к лицу.
Оторванный палец Фарона остался неповрежденным, и на нем по-прежнему сияло 
кольцо Магика, и свет его отразился в глазах Алиисзы. Некоторое время она 
глядела на этот палец, на его гладкую кожу, наманикюренный ноготь. Она 
размышляла о том, каково было бы снова ощутить прикосновения этих пальцев к 
своему телу.
Смеясь, алю опустила палец вместе с кольцом в карман.
— Ну вот, дорогой, — сказала она в пространство, — похоже, мне, несмотря ни на 
что, все же достался кусочек тебя. Надо будет подумать, что с ним делать.
С этими словами она телепортировалась прочь.
Вейлас Хьюн припал к земле недалеко от вершины великолепной естественной 
лестницы, поднимающейся со дна Мензоберранзанской пещеры к Брешской крепости. На 
ступенях ее сверкали магические ловушки и защита, а наверху стояли два стражника 
из Мили-Магтира.
Вейлас обошел ловушки стороной, и стражники его не увидели. Укрывшись среди 
теней, он смотрел на лежащий внизу Мензоберранзан.
Город почти вернулся к нормальной жизни.
Позади него, в Брешской крепости, трудились рабы, устраняя повреждения, 
нанесенные Магику и Арак-Ти-нилиту дергарскими бомбами, сжигающими камни. Многие 
из рабов были дергары, бывшие воины, которых мензоберранзанцы не убили, а взяли 
в плен.
На другой стороне пещеры высился Ку'илларз'орл во всем великолепии своих 
магических огней. Он выглядел точно так же, каким был на протяжении веков. 
Вейлас хорошо представлял, какая грызня начнется теперь, когда Дом Аграч-Дирр 
изгнан из Верховного Совета, между младшими Домами за то, чтобы занять место 
Дирр в иерархии.
«Жизнь действительно входит в нормальную колею», — подумал он.
Мясники, продавцы специй, торговцы наркотиками и прочие торгаши заполнили 
палатки и ларьки на восстановленном Базааре. По улицам Мензоберранзана ползли 
вьючные ящеры и груженые повозки.
Пусть Ку'илларз'орл был головой Мензоберранзана, но Базаар оставался сердцем 
города. Вейлас знал, что во все времена торговая площадь отражала состояние 
города. Он видел, что торговля процветает, значит, Мензоберранзан возрождается к 
жизни.
По городу носились слухи, в большинстве своем просто невероятные, но некоторые — 
откровенно абсурдные. Вейлас не знал, чему верить, зато знал, что он видит 
своими глазами: Квентл Бэнр снова настоятельница Арак-Тинилита, но ни Фарон, ни 
Джеггред, ни Данифай, ни остальные не вернулись. Вейлас усматривал в этом некий 
знак. Из всего отряда, посланного на поиски Ллос, не вернулся никто, кроме 
верховной жрицы.
Вейлас покидал город, чтобы не исчезнуть тоже. Он договорился с Киммюриэлем, 
своим начальником по Бреган Д'эрт, что отправится проводником далеко за пределы 
Мензоберранзана. Он еще вернется, но только после того, как пройдет достаточно 
времени, чтобы Квентл Бэнр начисто забыла о нем.
К его удивлению, мысль об уходе из города пробудила в нем сентиментальность.
Странно, что он испытывает ностальгию по этой дыре. Мензоберранзан был мерзким, 
безжалостным дьяволом, пожирающим слабых и превращающим сильных в чинуш. И все 
же он ухитрялся вызывать в своих уцелевших горожанах некое чувство 
привязанности.
Вейлас полагал, что в этом и крылся секрет живучести города. Какой бы он ни был, 
здешние дроу называли его своим домом и сражались за него как дьяволы. Вейлас 
взглянул на Нарбондель, пылающую красным огнем во тьме, возвещая наступление 
нового дня.
Еще одного дня жестокости, соперничества, убийств и предательств.
«Ллос и ее город стоят один другого», — решил он и улыбнулся.
Поскольку ничего другого не оставалось, Вейлас Хьюн отвернулся, растаял среди 
теней и зашагал прочь от города, навстречу очередному заданию.
Интракис Пятый открыл глаза. Над ним стоял Низвиим. Шакалье лицо арканалота было 
вялым и бесстрастным. Без единого слова Низвиим развернулся и вышел из комнаты.
Интракис лежал, лихорадочно соображая новыми мозгами. Он потерпел неудачу. 
Последнее, что он помнил, была жгучая боль. Маг-дроу поймал его в ловушку и 
испепелил при помощи хитроумной комбинации заклинаний. Интракис решил, что надо 
запомнить эту тактику, чтобы когда-нибудь использовать ее самому.
Он предполагал, что Йор'таэ Ллос добралась до Паучьей Королевы. Он не знал, 
которая из трех жриц была Избранной, да и не хотел этого знать. Его беспокоила 
только перспектива столкнуться с гневом Варауна. Если Господин В Маске узнает, 
что Интракис снова жив…
Он выбросил эту мысль из головы.
Ему просто остается надеяться, что злости Ллос на своего сынка хватит, чтобы 
Господин В Маске оказался достаточно занят и забыл про Интракиса. А тем временем 
ультролот некоторое время будет держаться в тени, а делами Пристанища Мертвецов 
пусть активно занимается Низвиим.
Он сел, наслаждаясь ощущениями от своего нового тела. На мгновение ему 
подумалось, не щеголяет ли и Ллос новой плотью.
И эту мысль он тоже прогнал прочь. Богами и богинями он был сыт надолго.